Рѣчь Туссена-Жиля, которой мы здѣсь представили только смыслъ, а не точный текстъ, далеко не произвела ожидаемаго дѣйствія; правда, приверженцы капитана отвѣчали на эту рѣчь громкими рукоплесканіями и стали кричать, что капитанъ правъ, что въ-самомъ-дѣлъ пора расходиться; но ободранная толпа, признававшая начальниками Банкроша и Ламурё, удвоенными ругательствами возстала противъ этого приглашенія.
-- Что они, насмѣхаются надъ нами? вскричалъ, употребивъ гораздо-болѣе энергическое выраженіе, Банкрошъ, маленькій, черный человѣкъ, оправдывавшій данное ему прозвище {Кривоногій -- Bancrocho.} уродливо-искривленными ногами:-- не-ужь-то мы для того ревѣли во все горло, работали руками и ногами, потѣли и кряхтѣли для того только, чтобъ вернуться домой, не промочивъ даже горла?
-- Это было бы глупо, прибавилъ Ламурё: -- нелѣпо!
-- Коли Туссенъ-Жиль, у котораго бочекъ двадцать въ погребу, не хочетъ даже предложить намъ одного стакана, продолжалъ Кривоногій:-- такъ войдемъ въ замокъ.
-- Да, войдемъ въ замокъ, тамъ должно быть чудное винцо!
-- Въ замокъ! А такъ-какъ рѣшотка заперта, ломать ее!
-- Въ замокъ! повторилъ Банкрошъ дребезжащимъ голосомъ: -- я васъ приглашаю, а Шатожиронъ будетъ угощать.
Дикій смѣхъ, превратившійся вскорѣ въ ревъ и вой, послѣдовалъ за этой шуткой, и оборванная толпа бросилась на рѣшотку, какъ бросается на добычу стадо проголодавшихся шакаловъ.
Въ эту-то критическую и рѣшительную минуту, г. Бобилье, украшенный на-скоро импровизованнымъ шарфомъ и провожая Туано, явился на площадкѣ крыльца.
Нимало-несмущенный страшнымъ представившимся ему зрѣлищемъ пылающихъ остатковъ тріумфальной арки, лѣзущихъ на рѣшотку разбойниковъ и бѣшеною круговою пляскою отвратительной толпы, готовой, по-видимому, бросить въ огонь перваго, кто дерзнетъ помѣшать ей, мирный судья твердымъ шагомъ прошелъ черезъ дворъ, смѣло смотря однимъ глазомъ на бунтовщиковъ, а другимъ наблюдая за несчастнымъ, блѣднымъ барабанщикомъ, шедшимъ возлѣ него такъ же охотно, какъ идетъ человѣкъ, котораго ведутъ на висѣлицу.