Цвѣта, которые испуганный бандитъ принималъ за жандармскій мундиръ, принадлежали шляпкѣ, шали и платью, составлявшимъ пестрый нарядъ г-жи Бонвало.
-- Это баба, трусишка! сказалъ Банкрошъ, когда лунный лучъ, прорѣзывавшій древесную чащу, освѣтилъ вдову.
-- Баба ли это, или жандармъ, а намъ все-таки надо спрятаться! возразилъ Ламурё.-- Развѣ ты не видишь, что съ нею мужчина?
-- Въ-самомъ-дѣлѣ, правда; спрячемся.
Бродяги бросились въ кусты.
Минуту спустя, Ланжеракъ и г-жа Бонвало сѣли на скамью, находившуюся въ нѣсколькихъ шагахъ отъ того мѣста, гдѣ спрятались бродяги.
-- Какое безразсудство! сказала любезная вдовушка, продолжая начатый разговоръ: -- зачѣмъ ѣхать? Вѣдь мы только вчера еще пріѣхали! Ѣхать въ Швейцарію или Италію, и позволить вамъ слѣдовать за мною! Право, я не понимаю, какъ подобное безразсудство могло пріидти вамъ въ голову!
-- Не въ головѣ, сударыня, возразилъ съ жаромъ Ланжеракъ, а въ сердцѣ моемъ развилась эта мысль, и не покидаетъ меня ни днемъ, ни ночью!
-- Да это мономанія!
-- Мономанія, безразсудство, безуміе, все, что вамъ угодно; но прежде всего -- это страсть!