ГЛАВА I.
Въ концѣ масляницы 1835 года, кареты, съ гербами на дверцахъ, длиннымъ рядомъ тянулись вдоль Университетской улицы и останавливались у порога одного изъ ея роскошныхъ домовъ. Двери и окна были въ немъ закрыты; жара была нестерпимая, и атмосфера, сгущаясь болѣе и болѣе въ комнатахъ, по мѣрѣ пріѣзда гостей, всѣмъ грозила опасностью задохнуться. Впрочемъ, за исключеніемъ одной англичанки, которой сдѣлалось дурно при входѣ, мужчины и женщины переносили терпѣливо жару, отъ которой бы спрятался и негръ.
Въ углу первой залы, направо отъ входа, стояла группа четырехъ молодыхъ людей, отъ двадцати пяти до сорока лѣтъ. Глазъ наблюдателя безъ труда прочелъ бы въ ихъ непринужденной осанкѣ людей пользующихся завиднымъ положеніемъ въ свѣтѣ. Равнодушные къ окружающему ихъ блеску, они разговаривали между собою, не обращая вниманія на сосѣдей; самыя аристократическія фамиліи, громко провозглашенныя лакеемъ, не возбуждали ихъ любопытства. При входѣ молодой женщины, они слегка поворачивали голову, осматривали ее вскользь, но вслѣдъ за тѣмъ колкое замѣчаніе уравновѣшивало въ ихъ же глазахъ минутное ихъ увлеченіе, не приличное львамъ. Трое изъ нихъ стояли подлѣ четвертаго льва, небрежно развалившагося въ креслахъ, скрестивъ ноги; голова его лѣниво покоилась на окошкѣ, живописно драпированномъ красными толковыми занавѣсами. Ему было лѣтъ сорокъ, хотя съ перваго взгляда онъ казался моложе, а со второго -- немного старше, что часто бываетъ принадлежностію свѣтскихъ людей. Онъ былъ высокъ ростомъ, красивъ и хорошо сложенъ; щегольски, но просто одѣтъ; наружность его отличалась выраженіемъ благородства, ума и богатства.
Впечатлѣніе, которое производила на всѣхъ счастливая его наружность, говорило такъ много въ его пользу, что многіе приписывали блескъ умныхъ его глазъ отраженію превосходной души; и можетъ быть циникъ Діогенъ задулъ бы свой фонарь, при встрѣчѣ съ нимъ. Онъ былъ въ эту минуту предметомъ разговора молодыхъ людей и слушалъ насмѣшливыя ихъ выходки, какъ человѣкъ знающій себя и увѣренный, что можетъ прекратить разговоръ, сказавъ только какъ Людовикъ XV:
-- Тише господа, предъ вами король.
-- Кстати о Шуази, сказалъ одинъ изъ собесѣдниковъ: -- я вамъ разскажу самую удивительную, самую непостижимую, самую необыкновенную, самую невѣроятную....
-- Мы всѣ читали письма M-me de Leyeque, сказалъ главный левъ: -- такъ къ дѣлу.
-- Да вотъ что: проходя сегодня мимо Тортони, я увидѣлъ Ребекку, любимую кобылу нашего друга Шуази,-- Ребекку, дочь Ренбока и Алезіи, подъ сѣдокомъ, рѣшительно мнѣ неизвѣстнымъ.
-- Быть не можетъ; вы ошиблись, Марсене, отвѣчалъ красивый молодой человѣкъ, который носилъ въ петлицѣ черную ленту малтійскаго ордена: -- Шуази никому не дастъ своихъ лошадей.
-- Двуногій мой сѣдокъ, прервалъ молодой человѣкъ: -- на-вѣрное происходитъ по прямой линіи отъ Голіаѳа. Представьте себѣ нѣчто въ родѣ тамбуръ-мажора. Ноги его касались копытъ Ребекки, а голова задѣвала фонари улицы. Широта этого господина соразмѣрна долготѣ. Прохожіе, при видѣ его, сочувствующіе страданіямъ лошади, въ одинъ голосъ повторяли: "бѣдное животное!" И въ-самомъ-дѣлѣ, справедливость требовала бы, чтобы сѣдокъ несъ лошадь.