-- Есть люди, которые никогда не жили и все-таки не способны испытать страсти, рѣзко отвѣчала Флавія.
Маркиза поняла, къ кому адресовалась эта эпиграмма.
-- Вы однако со мною согласны, что въ сердцѣ молодомъ болѣе чувства и пылкости, чѣмъ въ душѣ рано состарившейся. Человѣку сорока лѣтъ пора думать о положительномъ.
-- Вы хотите сказать, тридцати пяти лѣтъ, замѣтила мадамъ де Люскуръ, съ трудомъ удерживая порывы дурного ея расположенія духа.
-- Сорока пяти и болѣе. Но онъ искусно умѣетъ скрывать года, и потому кажется моложе. Мадамъ д'Аго сказала мнѣ, что онъ носитъ корсетъ. Вы не замѣтили этого?
-- Есть люди, которые такъ дурно сложены и такъ неловки, что я бы имъ посовѣтовала слѣдовать этому примѣру.
Маркиза и на эту эпиграмму на-счетъ своего сына ничего не отвѣчала.
-- Что ни дѣлай Шуази, продолжала она съ невозмутимымъ хладнокровіемъ: -- а должно сознаться, что онъ старѣетъ. Я на него вчера еще смотрѣла со вниманіемъ. У него страшно много сѣдыхъ волосъ.
-- У кого ихъ нѣтъ? сказала Флавія, нетерпѣливо поднявъ рукою роскошные черные какъ смоль волосы.-- Шуази уменъ, манеры его благородны; будь я мужчина, я бы взяла его въ примѣръ.
-- Такъ-какъ рѣшено, что мы не ѣдемъ въ деревню къ M-me Селвъ, продолжала она, стараясь дать разговору другое направленіе: -- я думаю, что приличіе требуетъ увѣдомить о томъ мою тетку. Если вы позволите, я ей напишу.