Де-Ламбакъ продолжалъ бредить. Онъ говорилъ о своемъ дѣтствѣ, какъ онъ проводилъ вакаціи въ замкѣ отца, какъ онъ еще ребенкомъ пилъ какъ взрослый въ обществѣ веселыхъ гостей, постоянно толпившихся въ замкѣ, среди которыхъ эта ранняя невоздержанность вызывала единодушное восхищеніе.
Потомъ онъ видѣлъ себя въ Парижѣ пьющимъ шампанское съ веселыми товарищами, съ которыми онъ долженъ былъ разстатъся, чтобы слѣдовать за своимъ полкомъ въ Алжиръ, гдѣ онъ продолжалъ вести веселую жизнь. Поглощенный страстью къ игрѣ, онъ бросается въ безпорядочную жизнь оргій и ссоръ, все его тяготитъ, климатъ, обязанности службы, дисциплина; его бѣситъ незначительность суммъ, которыя присылаютъ ему изъ дому, проценты, которые онъ долженъ платить, чтобы было чѣмъ вознаградить постоянныя потери, такъ какъ судьба постоянно ему не благопріятствовала.
-- Молчите! говорилъ онъ вдругъ, какъ смѣете вы говорить о мошенничествѣ, о намѣченныхъ картахъ?... Это не правда, Арнордъ не дѣлалъ мнѣ никакихъ знаковъ во время партіи... Что? фальшивыя кости?... Я перерѣжу горло тому, кто осмѣлится это утверждать! Я де-Ламбакъ!... кто изъ васъ такого же знатнаго дома?.. Вашъ отецъ былъ мясникъ, вы должны считать за честь, что вамъ позволяютъ проигрывать ваши деньги въ нашемъ обществѣ... Молчите! чего вы хнычете! Лучше бы вы написали вашей матери, чтобы она вывела васъ изъ этого сквернаго положенія. Выдумайте ей какую нибудь исторію и она навѣрное вышлетъ вамъ деньги. Ну! еще стаканъ пунша и я дамъ вамъ отыграться, выберите игру какую хотите... мы не будемъ играть по большой...
Спустя нѣсколько минутъ онъ спорилъ съ воображаемымъ противникомъ о какомъ то пари; онъ вскакивалъ на постели, схватывалъ полковника за горло, и клялся, что убьетъ его. Но благодаря своей сильной рукѣ и мягкимъ увѣщаніямъ, Дюваль снова укладывалъ его на постель.
Тогда его мысли принимали другой оборотъ и онъ начиналъ кричать:
-- Прогоните ее! прогоните эту собаку! Смотрите! вотъ она крадется къ моей постели... какая она огромная! она загрызетъ меня!... Спасите!... докторъ, не оставляйте меня одного съ этимъ животнымъ.
И онъ съ пронзительнымъ крикомъ прятался подъ одѣяло, закрывая лицо, но не выпуская руки полковника, которую онъ конвульсивно сжималъ, какъ утопающій хватающійся за послѣднюю доску, отдѣляющую его отъ неизмѣримой глубины пучины.
Черезъ нѣсколько минутъ въ де-Ламбакѣ произошла новая перемѣна.
Онъ падалъ духомъ и приходилъ въ отчаяніе; плакалъ и рыдалъ какъ ребенокъ; хватался за полковника, умоляя не оставлять его одного въ этой комнатѣ. Онъ бросалъ вокругъ боязливые взгляды, колотилъ себя въ грудь, увѣряя что онъ великій грѣшникъ, несчастный, чья жизнь была запятнана преступленіями, но что теперь онъ во всемъ раскаивается.
Одно имя произнесенное имъ заставило вздрогнуть полковника, наклонившагося надъ постелью, чтобы лучше слышать. "Маргарита де-Монторни!" сказалъ онъ, и этого достаточно было, чтобы привлечь вниманіе полковника.