- Видела ли я их? Я сама была в шинке "Большого Фомы", пила с теми, которые не доверяют мне. К утру вдруг вошла сама старуха Лабар и закричала: "Пора, пора! Идем! Надобно отомстить за дочь и вдову вашего капитана!" - и взвились мои морские свиньи. Но я проворнее их, ускользнула в темноте, прибежала к тому месту, где оставила свою лодку, и начала работать веслами, хотя море дьявольски было сердито... Не раз волна собиралась меня бросить на Кошкин Зуб и на Коварную, потому что ночь была темная, но я говорила себе: "Это для любезного моего господина" - и выплывала. Когда я пристала к деревне и ударила тревогу, больше двадцати лодок переплывало канал.
- Видите, сударь, - сказал Конан нетерпеливо, - они, без сомнения, уже на острове.
- Погоди! - отвечал Альфред повелительно. - Прежде следует узнать... Ты превосходная женщина, Пенгоэль, - продолжал он, улыбаясь ей, - но нам надобны точные сведения о тех, кто нападает на нас. Сколько их? Кто ими командует? Чего они хотят?
- Хоть побожиться, сударь, - отвечала лодочница с беззаботным жестом, - их будет более трехсот и, в том числе, такие отъявленные разбойники, которые режут людей так же, как я потрошу сардинку; у них только и разговору, что о грабеже да о поджигательстве... А старуха Лабар, известное дело! Поит их беспрестанно водкой да распаляет; она у них и начальницей. Что велит им сделать, то они и сделают, нимало не колеблясь.
- Вечно эта женщина! - произнес де Кердрен глухим голосом. - Она безжалостна!
- Все за эти слухи насчет ее жеманницы дочки. Разве она не кричала на весь город и не рвала на себе волосы, жалуясь, что вы убили Жозефину?
- Жозефину? - повторил Кердрен. - Но Жозефина жива.
- Она умерла в ту ночь, как пели у нее под окном эту замечательную песню клерка Бенуа... ну, знаете!
И лодочница пропела хриплым и диким голосом:
Но жестокая Розина