- Не может быть, чтобы это был он! - вскричал Конан. - Он - глава и наследник знатной фамилии - доведен до такого унижения? Но отчего же и нет? - продолжал он с горечью после минутного размышления. - Он поехал без ничего и не хотел... Пожалуйста, скажи мне все, что ты знаешь о моем несчастном господине. Что с ним сталось? Жив ли он еще?
- Я знаю, что, истощенный трудами и лишениями, он заболел и взят был в госпиталь Челси. Это чудо, если он смог устоять против столь страшных испытаний.
- Так стало быть, он, видимо, умер; а я все еще надеялся. Но теперь уже нечего сомневаться: я больше не увижу его! Добрый господин мой, дитя мое, я не увижу тебя больше! Господи, помилуй его! Святой Конан, святой Дурлон, святой Михаил, помолитесь за него!
И бедный старик сел на берег, почти задушенный рыданиями.
Эта неподдельная, глубокая скорбь живо тронула путешественника. Лицо его одушевилось, глаза заблестели, он протянул руку к Конану, и губы его зашевелились, словно он хотел что-то сказать. Но, верно, какая-то мысль умерила этот первый порыв, потому что он уныло опустил руку, прошептав:
- К чему? Лучше пусть так, как есть! Что будет, то будет...
Помолчав, он сказал вслух:
- Не унывай, друг мой; если бы господин твой жил еще и терпел голод, холод, одиночество, тогда, действительно, надобно было бы плакать и жалеть о нем... Но смерть есть конец всем бедствиям. Она не должна оставлять по себе сожалений, когда поражает несчастливца, до дна испившего чашу всех горестей человеческих.
Конан сумел, наконец, умерить свою скорбь.
- Ты, может быть, и прав, - отвечал он. - Для Кердрена лучше лечь в могилу, нежели жить в положении, недостойном его имени и происхождения. Это была фамилия знатная и гордая, никогда не колебавшаяся между бесчестием и славной смертью. Как ни печальны твои известия, я благодарю тебя за них. Голос твой напоминает мне... Впрочем, это глупость! А если бедный Конан может быть чем-либо для тебя быть полезен, то с охотой...