- Прошу вас и дам извинить меня господин Ладранж,
- начал он, - но мне так ясно представилось это страшное лицо, смотревшее на меня блестящими глазами; правда как вы говорите, все это, вероятно, только показалось мне, воображение мое все еще расстроено последними происшествиями, и мне все слышатся слова этого негодяя, обещавшего мне скорое свидание.
- Да, да, это так, добрейший мой Лафоре, - ответил ему Даниэль, улыбнувшись дамам, - вы еще слишком расстроены, и воображение ваше пугает вас... Но вот Контуа идет сообщить нам об ужине; стакан доброго вина вылечит вас, и я ручаюсь, что после стола у вас не будет уже более этих видений.
- Если позволите, господин Ладранж, я не буду и пробовать этого, а отправлюсь прямо в назначенную мне комнату; сейчас я не могу ни есть, ни пить и чувствую себя очень нехорошо, вероятно отдых и сон излечат меня; а потому я покорнейше прошу этих дам извинить меня... Завтра вы мне дадите квитанцию в полученных вами от меня деньгах, и в то же время я вам сообщу об одной личности из вашего семейства, заслуживающей особого внимания.
- Из моего семейства? - с удивлением переспросил Даниэль. - Как это можно...
Но видя, что бедный старик едва держится на ногах, он докончил:
- Хорошо, господин Лафоре, вы завтра все это мне расскажете, когда совершенно оправитесь... А теперь Контуа проводит вас в вашу комнату и - покойной ночи!
Поклонясь присутствующим, любезно изъявившим надежду, что нездоровье его будет без дурных последствий, он собрался уже выйти, опершись на руку лакея, как вдруг опять обратился к Даниэлю.
- Я вам покажусь трусом, господин Ладранж, но... крепко ли запирается комната, где я буду?
- Ну, уж это ребячество, добрый мой Лафоре; впрочем, успокойтесь: ваша комната во втором этаже, окна запираются крепкими ставнями, двери выдержат пушечный выстрел; все вместе составляет целую крепость. Как же можете вы здесь бояться этих негодяев?