На этот раз безумец как будто понял, чего от него ожидали. Он медленно отступил, но не оборачиваясь, и довольно внятно произнес:
-- Волк бежит, когда охотники приходят... но волк возвратится ночью, когда те будут спать... Он растерзает молодую девушку... Волк любит, когда бывает много мертвых и много крови. Вот они, вот они! -- прибавил он после краткого молчания. -- Скорее, волк, в лес, в лес... Вот они!
Он побежал вдоль оврага, чтобы добраться до леса. Он бежал то на двух ногах, то на четвереньках. Причем одинаково быстро передвигался обоими способами. Трудно было бы узнать человека в этом существе, которое как будто летело над скалами и кустарниками. Кристина нажала на спусковой крючок в ту минуту, когда Жанно поворачивал за угол рва. Раздался выстрел, а затем -- хриплый хохот безумца.
-- Вы не попали в него, -- сказал барон. -- Он бежал слишком быстро...
-- Неужели вы думали, что я целилась в него? -- удивленно спросила Кристина. -- Зачем мне убивать этого безумца? Я хотела только достаточно напугать его, чтобы он не смел больше являться сюда, потому что он внушает мне отвращение, как гадюка или жаба. Но, -- прибавила она, прислушиваясь. -- Что это за звуки?
Оглушительный шум раздался в долине.
-- Это начинается охота, -- ответил Ларош-Боассо. -- Ваш выстрел приняли за сигнал, который я должен был дать в начале охоты...
-- Поспешим же встать на наши места! -- с пылкостью заявила Кристина. -- Теперь, когда этот странный Жанно ушел из хижины, мы можем притаиться в ней, и надеюсь, что нам первым удастся выстрелить в зверя.
Говоря это, она направлялась к хижине. Ларош-Боассо сначала как будто сомневался, следовать ли за нею, как будто доверие, с которым относилась к нему эта девушка, как-то смущало его, но эти сомнения длились недолго. Он улыбнулся своим мыслям и поспешил присоединиться к графине.
Эта хижина, собственно говоря, была не что иное, как впадина в скале, к которой приделали грубый фасад из глины и древесных стволов. Внутри не было никакой мебели, кроме деревянного обрубка, исполняющего функции стула. Ни домашняя утварь, ни одежда не обнаруживали постоянного пребывания хозяина. Связка папоротника распространяла приятный запах; но это скромное ложе еще использовалось по назначению, как можно было судить по свежести растений, которые за несколько часов до этого еще украшали горы.