-- Но это мясо вовсе не дурно,-- пытался возражать хозяинъ.-- Поближе къ косточкѣ оно очень нѣжно и вкусно. Если ваша милость захотите попробовать, вы сами убѣдитесь въ этомъ.
Мангольтъ, которому не хотѣлось пререкаться со Шварцемъ, послѣдовалъ его совѣту.
-- Вы правы, Шраммъ,-- промолвилъ онъ послѣ нѣкоторой паузы.-- Это не такъ плохо. Я не въ претензіи на его преподобіе.
-- Великолѣпно!-- вскричалъ Шварцъ.-- Теперь и мясо стало хорошо. Стало быть, нечего и думать о вашихъ планахъ обратиться къ папѣ и собору и подать имъ списокъ нашихъ бѣдъ, подкрѣпленный недавними фактами. Это было бы внушительно. Цѣлая процессія мужей, оскорбленныхъ этими святыми отцами, и женъ и дѣвицъ, обезчещеннымъ ими же. Но теперь, очевидно, ничего изъ этого не выйдетъ. И мясо стало недурно, и кардиналъ Бранкаччьо оказался весьма добродѣтельнымъ прелатомъ.
Бургомистръ наконецъ не выдержалъ.
-- Вашъ языкъ черезчуръ много болтаетъ, мастеръ Шварцъ!-- сердито вскричалъ онъ.-- Вы того и гляди наживете себѣ большихъ непріятностей.
-- Да? Я уже нажилъ себѣ непріятностей достаточно и не думаю, чтобы со мной могло произойти что-нибудь еще болѣе худшее.
-- Не будьте такъ самоувѣрены. Папа и соборъ сдѣлаютъ все, что возможно, для исправленія духовенства, но они, несомнѣнно, не оставятъ безъ наказанія заявленія и дѣйствія, въ которыхъ чувствуется ересь и бунтъ противъ установленныхъ каноновъ. Король, какъ говорятъ, уже изъявилъ на это свое согласіе. Инквизицію возстанавливать, разумѣется, не будутъ, но у нихъ найдется и безъ нея достаточно средствъ для того, чтобы обнаружить тѣхъ, у кого въ сердцѣ гнѣздятся мятежныя желанія. Ужъ если сожгли самого Гусса, который явился сюда, имѣя ручательство въ своей безопасности отъ самого императора, то съ людьми поменьше Гусса церемониться, конечно, не станутъ. Еще сегодня утромъ кардиналъ Бранкаччьо просилъ меня присматривать за членами городского совѣта и, если явится надобность, доложить ему.
Эти слова поразили, какъ громомъ, присутствовавшихъ. Лица тѣхъ, кто болѣе или менѣе одобрялъ рѣзкія выходки Шварца, теперь стали серьезны. Всѣ старались поскорѣе дать имъ другое выраженіе. Опять на міръ упала тѣнь власти церкви, той власти, которая тысячу лѣтъ тяготѣла надъ христіанскимъ міромъ и которая, какъ многіе вѣрили въ глубинѣ души, наконецъ должна была исчезнуть.
Всѣхъ охватилъ страхъ, страхъ передъ запертой дверью и безмолвной, непроницаемой стѣной, страхъ передъ своимъ сосѣдомъ, своей женой и дѣтьми, страхъ передъ неуловимой, но страшной опасностью, которая выглядывала изъ-за каждаго необдуманнаго слова, изъ-за женской красоты, изъ-за туго набитаго кошелька.