Можетъ быть, онъ и не хотѣлъ сказать громко это ужасное слово. Нельзя, впрочемъ, судить его за это по понятіямъ нашего времени. Въ ту эпоху между мужчиной и женщиной свободно произносились такія слова, отъ которыхъ наши современники пришли бы въ ужасъ.
Онъ вдругъ почувствовалъ то же непріятное чувство, которое испыталъ, услышавъ въ первый разъ это слово въ тотъ самый день, когда его сказала Фастрада при въѣздѣ лэди Изольды въ городъ. Какъ онъ могъ крикнуть его теперь самъ? Этого онъ не могъ себѣ объяснить. Можетъ быть, онъ былъ еще подъ вліяніемъ лекарства, а, можетъ быть, тутъ сказалось страшное напряженіе, которое онъ сдѣлалъ надъ собой.
Лэди Изольда широко раскрыла глаза, какъ будто не вѣря собственнымъ ушамъ, и подалась назадъ, словно кто-нибудь ударилъ ее хлыстомъ.
Наступило глубокое молчаніе.
-- Я предложила вамъ свою любовь, а въ отвѣтъ получила отъ васъ оскорбленіе,-- начала она какимъ-то безцвѣтнымъ голосомъ.-- Если я и не безъ грѣха, то развѣ это справедливо?
Даже въ эту минуту она была слишкомъ горда и не скрывала того, въ чемъ не созналась бы ни одна женщина.
-- Вы предложили мнѣ позоръ!-- воскликнулъ онъ сдавленнымъ голосомъ, держась за колонку кровати, чтобы не упасть.
Онъ весь дрожалъ.
-- Позоръ? Когда женщина, обманувшись въ сердцѣ мужчины, предлагаетъ ему любовь, вы называете это позоромъ. А когда вы, мужчины, поступаете такъ относительно женщинъ, то какъ вы это называете? Развѣ вы сами такъ чисты, чтобы судить другихъ?
-- Да, я чистъ!-- вскричалъ онъ.