Какое-то выраженіе, смысла котораго онъ не могъ угадать, прошло по ея лицу.
-- Я такъ и думала,-- прошептала она.-- Если бъ этого не было, я не стала бы и говорить съ вами. Вы назвали меня такъ, какъ ни одинъ мужчина не назвалъ бы женщину, даже если бъ онъ былъ совершенно правъ. Но правы ли вы были относительно меня, судите сами. Садитесь и выслушайте. Садитесь!-- повторила она, дѣлая повелительный жестъ,-- Даже разбойникъ, котораго схватили на большой дорогѣ, имѣетъ право требовать, чтобы его выслушали.
Въ ея тонѣ было что-то такое, что не допускало возраженія.
Сѣвъ въ кресло, она немного помолчала. Потомъ она поднялась во весь ростъ и, остановившись среди комнаты, начала говорить, не глядя на него:
-- Лѣтъ десять тому назадъ папскій посолъ, ѣхавшій на сѣверъ Англіи къ королю Генриху IV, былъ застигнутъ метелью и принужденъ искать гостепріимства въ одномъ замкѣ. Здѣсь онъ оставался, пока не наступила оттепель. Среди сопровождавшихъ его духовныхъ лицъ былъ молодой неаполитанецъ знатнаго происхожденія, щедро надѣленный всѣми качествами своей расы, ловкостью, изяществомъ манеръ и лживостью. Дочь хозяина дома, которой не было еще и пятнадцати лѣтъ, до сихъ поръ видѣла мало мужчинъ, да и то это были грубые воины, умѣвшіе гораздо лучше владѣть шпагой, чѣмъ краснорѣчіемъ. Она влюбилась въ этого ловкаго прелата, говорившаго громкія слова, которыя, казалось, должны разбить вѣковыя оковы и уничтожить вѣковыя суевѣрія. Она не знала, конечно, что и онъ, и другіе его спутники были лжепророки, что вмѣсто цѣпей, которыя они разбивали, они готовили другія, еще болѣе унизительныя и мучительныя. Онъ говорилъ ей, что, какъ лицо духовное, онъ не можетъ вступить съ нею въ бракъ, но что тѣмъ больше величія будетъ въ ея любви, и она вѣрила ему. Она не понимала, про какую любовь онъ говорилъ. Она не просила его сперва самому сбросить цѣпи, которыя онъ совѣтовалъ сбросить другимъ. Она любила его, и ей казалось преступленіемъ допустить мысль, что онъ въ чемъ-нибудь неправъ. Но ея дѣвичій инстинктъ заставлялъ ее противиться его желаніямъ. Можетъ быть, въ концѣ концовъ она и уступила бы, я не знаю. Но однажды ночью этотъ человѣкъ, которому наскучило ждать, далъ ей снадобья и, когда она потеряла способность сопротивляться, взялъ отъ нея, что желалъ. Это былъ ея первый грѣхъ, если только это можно назвать грѣхомъ. Вскорѣ послѣ этого онъ уѣхалъ, а она днями, недѣлями, мѣсяцами стала ждать отъ него хотя какой-нибудь вѣсточки. Она продолжала ждать, пока наконецъ не была вынуждена удалиться изъ родительскаго дома -- одна съ своимъ позоромъ. Можетъ быть, ей не слѣдовало бы оставаться въ живыхъ, но она не могла убить вмѣстѣ съ собой и еще не родившагося ребенка. Часъ родовъ засталъ ее на большой дорогѣ. На соломѣ, въ стойлѣ родила она своего ребенка. Оправившись, она отправилась за море, чтобы скрыть свой позоръ. Два года терпѣла она нищету, ибо она умѣла ѣздить верхомъ и охотиться съ соколами, играть на лютнѣ и писать стихи, но не умѣла зарабатывать себѣ на жизнь. Ребенокъ ея заболѣлъ. Ей предложили помощь на условіяхъ, которыя обыкновенно предлагаются молодымъ женщинамъ въ ея положеніи. Она отказалась. Но ребенку дѣлалось все хуже и хуже, и она согласилась. Это былъ ея второй грѣхъ. Но было уже поздно: ребенокъ умеръ. Когда она возвращалась домой, опустивъ въ землю его маленькое тѣльце, ее повстрѣчалъ на улицѣ герцогъ Орлеанскій. Ея застывшее блѣдное лицо понравилось ему, онъ излекъ ее изъ нищеты и ввелъ въ придворные круги. Онъ ничего не требовалъ отъ нея: для этого онъ былъ слишкомъ благовоспитанъ. Она же, какъ могла, выражала ему свою благодарность -- и слово добродѣтель стало пустымъ звукомъ, чѣмъ-то такимъ, что презираетъ и Богъ, и дьяволъ, и люди. Но я должна сказать, что все, чѣмъ я теперь владѣю, получено не отъ него. По праву и закону я теперь лэди Монторгейля и Вольтерна. Таковы были мои первые три грѣха. Сплетни прибавили къ нимъ много другихъ, ибо я не скрывала никогда, кто я. Съ тѣхъ поръ я безпрерывно странствую изъ страны въ страну въ поискахъ, сама не знаю чего, можетъ быть, умиротворенія. Мой четвертый грѣхъ я совершила сегодня.
До сихъ поръ она говорила тихимъ, монотоннымъ голосомъ, какъ будто пришибленная нанесеннымъ ей ударомъ. Но мало-помалу въ ея словахъ зазвенѣли страстныя ноты.
-- Не знаю, заслужила ли я названіе, которое вы мнѣ дали, но знаю только одно, что я не заслужила его отъ васъ. Я знаю многихъ женъ и дѣвицъ, которыя хуже меня и которыхъ вы не смѣли бы такъ назвать. Онѣ вѣдь продаютъ свое тѣло и души мужьямъ, которыхъ не любятъ, продаютъ за богатство, за положеніе. А я не требую отъ васъ ничего. За мной ухаживали принцы, короли искали моей дружбы, и я думала, что, несмотря ни на что, я еще могу предложить вамъ многое. Вы, вѣроятно, подумали, что это минутное увлеченіе, женскій капризъ. Нѣтъ, я думала, что вы можете прочесть все въ моихъ глазахъ. Любовь, если она ничего не проситъ, а, наоборотъ, готова сама все отдать, такая любовь не можетъ быть позоромъ, хотя бы это была любовь женщины въ родѣ меня. Я видѣла, что вы страдаете, и мнѣ показалось, что я лучше другихъ поняла васъ. Я думала, что вы, именно вы, шире, чѣмъ другіе, смотрите на жизнь, на ея ничтожество и величіе.
Она остановилась.
-- Когда я пріѣхала сюда,-- начала она мечтательно, съ оттѣнкомъ безконечной грусти:-- я ожидала большаго отъ жизни. Подобно вамъ, я извѣрилась въ людей и отчаялась найти человѣка, который заслуживалъ бы это имя. Но здѣсь, въ городѣ великаго собора, на которомъ человѣческое себялюбіе и испорченность достигли высшей своей точки, здѣсь мнѣ показалось что я нашла свой идеалъ. Все стало казаться возможнымъ, разъ есть такіе люди. Мои мысли опять настроились такъ, какъ бывало въ дѣтствѣ. Я опять вѣрила въ Бога, въ возрожденіе людей и въ самое себя. Я вообразила, что, можетъ быть, могу помочь вамъ въ борьбѣ, но забыла, что я недостойна этого. Простите.
Магнусъ Штейнъ сидѣлъ молча и неподвижно. Голова его опустилась на грудь, а на лицо легла глубокая тѣнь. Прошло нѣсколько минутъ, пока онъ опять поднялъ на нее глаза. Она все еще стояла на прежнемъ мѣстѣ, глядя куда-то въ сторону.