-- Это дьяволъ обманулъ тебя, дочь моя,-- холодно отвѣчалъ онъ.-- Не хочу предполагать, что ты лжешь сознательно. Твоя тщеславная красота заставляетъ тебя видѣть влюбленнаго въ каждомъ мужчинѣ. Какъ бы тамъ ни было, по ты должна относиться къ священной коллегіи съ большимъ почтеніемъ; если бъ я зналъ, что ты будешь такъ говорить со мной, ты никогда не видѣла бы меня. Три года люди говорили про насъ самое худшее, и мы должны были переносить все это, ибо папская власть была все равно, что солнце во время затменія. Теперь затменіе прошло, и я впредь этого не допущу. Иди, дочь моя, и раскайся. Будь довольна и тѣмъ, что тебя не позовутъ къ отвѣту за твои необдуманныя слова.
И въ гнѣвѣ папа пошелъ дальше.
-- Я показывалъ ему письмо кардинала, которое вы мнѣ дали, но оно принесло, пожалуй, больше вреда, чѣмъ пользы. Боюсь, что и вы говорили съ нимъ неблагоразумно. Его святѣйшество очень ревниво смотритъ за тѣмъ, чтобы оказывали должное почтеніе ему и кардиналамъ. Но не бойтесь,-- говорилъ камерарій, поднимая съ полу лэди Изольду,-- его гнѣвъ скоро пройдетъ, и я постараюсь представить ему это дѣло въ надлежащемъ свѣтѣ.
-- Благодарю васъ, донъ Людовико.
И она пошла къ двери, блѣдная, но спокойная. Камерарій проводилъ ее до самыхъ дверей гораздо почтительнѣе чѣмъ обыкновенныхъ просителей. Слѣдавъ послѣдній поклонъ, онъ вернулся къ себѣ въ комнату и сѣлъ за столъ.
-- Никогда не повѣрилъ бы этому, если бъ не видѣлъ своими собственными глазами и не слышалъ своими собственными ушами.
И, вздохнувъ, онъ принялся писать свои бумаги.
ГЛАВА XV.
Наступленіе и конецъ ночи.
Стиснувъ руки, лэди Изольда стояла посреди своей комнаты, какъ мраморное изваяніе. Она была такъ же блѣдна, какъ въ тотъ день, когда герцогъ Орлеанскій встрѣтилъ ее послѣ похоронъ ея ребенка. На ней было черное шелковое платье, словно она готовилась къ другимъ похоронамъ.