Кое-как мы развели несколько костров и стали готовить пищу. Пока другие ели, я отвел ван дер Веерена в сторону и открыл ему всю правду.
- О, бедное дитя мое! - закричал он, закрывая лицо руками.
- Я сделал все, что было в моих силах. И сделал бы еще больше, если бы она не покинула меня. Последуй она за мной, она теперь была бы свободна. Теперь же я должен жить.
- Я не обвиняю вас, дон Хаим. Бог запрещает делать то, что, по вашим словам, она сделала. О, это все горячая испанская кровь! О, если б вы сказали мне раньше! Да сжалится над нами Господь!
- Не падайте духом, дон Гендрик. Может быть, не все еще погибло. Если будет можно, я возьму обратно Гертруденберг.
Приказано было идти дальше. Мы сели на лошадей и по снежной метели двинулись к лагерю принца Оранского.
Я неясно теперь помню все, что с нами было, пока мы не добрались до принца Оранского. Моя голова горела, и мне представлялись странные зрелища - не знаю только, было ли все это в действительности. Трудный то был путь сквозь град и снег, а тут еще в арьергарде тянулась длинная печальная вереница раненых. Долог был наш путь, ибо нам приходилось делать огромный крюк, чтобы обходить города, занятые гарнизонами герцога, отдаваться же во власть восставших мне не хотелось, пока я не переговорю с принцем.
Его лагерь находился под Сассенгеймом, на южном конце Гаарлемского озера. Но было вероятнее, что мы скорее найдем его в Лейдене, лежавшем на несколько миль южнее. Поэтому мы направили свой путь к этому городу.
Помнится, как-то раз отряд королевских войск пытался преградить нам путь. Кто командовал этим отрядом, как велик он был - этого я не могу припомнить, не помню и того, почему они пропустили нас. Мы проехали мимо, тем дело и кончилось.
Наконец мы подъехали к воротам Лейдена. Помнится, это было утром 29-го. А может быть, это произошло днем позже или раньше, хорошенько не могу припомнить. Мы выслали вперед женщин и раненых и попросили разрешения войти в город.