Война и миръ, романъ графа Толстаго. Москва 1868 г. Изд. Бартенева.
О вкусахъ не спорятъ -- повторили много разъ и много лѣтъ, и наконецъ перестали повторять, потому что убѣдились въ нелѣпости этого классическаго изрѣченія. Люди спорили о вкусахъ съ незапамятныхъ временъ и будутъ спорить еще долго. Да и нельзя не спорить; отъ вкуса, точно также какъ отъ образа мыслей и чувствъ человѣка, зависитъ то, будетъ ли онъ мертвящей или плодотворной силой въ средѣ человѣческаго общества. Ложно-направленный и искаженный вкусъ, точно также, какъ болѣзненный и дурно-развитый умъ, можетъ вносить множество бѣдствій въ ту сферу, въ которой ему суждено жить и дѣйствовать.
Въ этомъ мы, къ сожалѣнію, убѣждаемся на каждомъ шагу, благодаря нашимъ крайне-ограниченнымъ романистамъ и еще болѣе ограниченнымъ ихъ критикамъ и читающей публикѣ. Всѣ они понимаютъ изящное не лучше того, какъ понимаютъ его дикари какого нибудь новооткрытаго острова. Красивая внѣшность, изящная форма, хотя бы подъ ней скрывалась самая безобразная сущность, кажется имъ истинно-изящнымъ. Въ художественно-одѣтомъ и причесанномъ негодяѣ они видятъ изящнаго человѣка, и бездушную куклу готовы обоготворить, какъ героя. Такъ какъ это сбиваетъ съ толку здравый смыслъ того общества, которое развертываетъ наши по преимуществу изящные журналы, то мы и рѣшились поговорить, какъ объ изящныхъ романистахъ, такъ и объ изящныхъ критикахъ.
Когда явился въ свѣтъ романъ г. Л. Толстаго -- "Война и миръ", не было никакой причины говорить о немъ; въ массѣ общества имя Толстаго едва помнили и его неудачи въ области его педагогическихъ фантазій были болѣе извѣстны, чѣмъ его литературная дѣятельность. Произведетъ ли этотъ романъ какое нибудь впечатлѣніе и какое именно -- было совершенно неизвѣстно. Но вотъ посыпались со всѣхъ сторонъ плодовитые разборы этого романа; изящные наши критики такъ обрадовались этому случаю, что запѣли на разные лады, какъ будто г. Л. Толстому удалось открыть новую Америку. Вѣстникъ Европы отнесся къ роману робко, преклонивъ колѣно передъ его величіемъ; не намъ учить такого великаго художника, восклицалъ онъ, и подобострастно подымалъ глаза на художественное описаніе изящной и манерной жизни, какъ онъ выражался. Вотъ въ этомъ-то раболѣпномъ преклоненіи предъ quasi-изящною жизнію и передъ quasi -художественнымъ описаніемъ ея г. Толстымъ и выразился тотъ вкусъ части нашего общества, который нельзя было пройти молчаніемъ. Источникомъ этого вкуса идеи и чувства слишкомъ важныя; онѣ слишкомъ болѣзненно отразятся на нашей жизни, на нихъ нельзя не обратить вниманія.
Выводя на сцену императора Александра, Кутузова, Сперанскаго, Аракчеева, г. Толстой явно хочетъ показать намъ, что онъ вводитъ насъ въ высшія и самыя вліятельныя сферы русскаго общества начала XIX столѣтія. Тоже самое намѣреніе видно и изъ того, что большинство его героевъ люди сановитые и богатые; его графъ Безухій, напр., имѣетъ полмилліона годового дохода; авторъ употребляетъ фамиліи, которыя, своимъ созвучіемъ, напоминаютъ намъ фамиліи очень извѣстныхъ аристократическихъ родовъ, напр. князь Болконскій, князь Курагинъ, даже тѣ лица, на которыхъ въ этомъ обществѣ смотрятъ сверху внизъ, носятъ названія также напоминающія но менѣе извѣстныя личности, напр. князей Трубецкихъ. Нѣтъ сомнѣнія, что г. Толстой намѣренъ былъ ввести насъ въ самыя горьнія сферы александровскаго общества, и критикъ "Вѣстника Европы" увѣряетъ насъ, что мы въ этихъ сферахъ найдемъ образцы истинно изящной жизни. Но въ чемъ же изящной?-- вѣдь не въ искуствѣ же одѣваться, украшать свою квартиру и создавать для себя вкусные обѣды; всего этого диллетантизма по части модистокъ, обойщиковъ и поваровъ г. Толстой описать не могъ, да и не описываетъ. Онъ изображаетъ только дѣйствія, мысли и чувства, а слѣдовательно въ нихъ-то и надо искать того изящества, которое усмотрѣлъ изящный критикъ "Вѣстника Европы". Посмотримъ. Для начала я возьму сцену, въ которой играетъ роль князь Болконскій. Авторъ явно старается превознести князей Болконскихъ выше другихъ лицъ, описываемыхъ имъ въ романѣ; онъ старается показать, что они лучше даже самыхъ лучшихъ.
"Какъ обыкновенно" -- пишетъ г. Толстой -- "князь (Болконскій) вышелъ гулять въ своей бархатной шубкѣ съ собольимъ воротникомъ и такой же шапкѣ. Наканунѣ выпалъ глубокій снѣгъ. Дорожка, по которой хаживалъ кн. Николай Андреевичъ къ оранжереѣ, была расчищена, слѣды метлы виднѣлись на разметанномъ снѣгу, и лопата была воткнута въ рыхлую насыпь снѣга, шедшую съ обѣихъ сторонъ дорожки. Князь прошелъ но оранжереямъ, по дворнѣ а постройкамъ, нахмуренный и молчаливый.
-- А проѣхать въ санахъ можно? спросилъ онъ провожавшаго его до дома почтеннаго, похожаго лицомъ и манерами на хозяина, управляющаго.
-- Глубокъ снѣгъ, ваше сіятельство. Я уже по прешпекту разметать не я ѣлъ.
Князь наклонилъ голову и подошелъ къ крыльцу. "Слава тебѣ Господи, подумалъ управляющій, пронеслась туча!"
-- Проѣхать трудно было, ваше сіятельство, прибавилъ управляющій,-- Какъ слышно было, ваше сіятельство, что министръ пожалуетъ къ вашему сіятельству?-- Князь повернулся къ управляющему и нахмуренными глазами уставился на него.