Если бы такимъ патріотамъ, возбужденнымъ личною ненавистью, дали дѣйствовать самовластно, то война 1812 года была бы навѣрное проиграна, несмотря на колоссальныя пожертвованія народа.
Вездѣ эгоизмъ проявляется въ самой яркой и голой формѣ; нигдѣ вы не замѣчаете даже слѣдовъ привычки хотя бы изъ приличія прикрыть свои эгоистическія стремленія стремленіемъ къ общественнымъ интересамъ. Въ здоровомъ обществѣ эгоистъ на общественномъ поприщѣ никогда не рѣшится открыто преслѣдовать свои эгоистическія цѣли; онъ знаетъ, что это значитъ проиграть дѣло; онъ долженъ будетъ дѣйствовать на пользу общую, и когда онъ дѣйствительно достаточно сдѣлаетъ, общество вознаградитъ его, не входя въ разборъ того, что дѣлалось въ тайникахъ его души, и что его стимулировало. Въ такомъ обществѣ эгоисты и люди глубоко нравственные говорятъ и дѣйствуютъ одинаково, и въ настояніемъ своемъ свѣтѣ эгоистъ является только тогда, когда само общество ошибается насчетъ своихъ интересовъ или надаетъ такъ низко, что льстецамъ и усыпителяцъ своимъ пролагаетъ дорогу къ высокимъ почестямъ...
Такимъ образомъ, съ какой бы точки мы ни посмотрѣли на стереотипныя фигуры, выведенныя г. Толстымъ въ его романѣ, -- умственная окаменѣлость и нравственное безобразіе этихъ фигуръ такъ и бьютъ въ глаза. Но если таково было общество, изображаемое авторомъ, то единственный путь художественнаго воспроизведенія его -- это та иронія, въ которой слышатся горькія слезы и чувство негодованія всѣми силами души подавленное и все-та, и выливающееся могучимъ потокомъ бичующей сатиры. Но подобное отношеніе ко времени, пережитому нами уже двумя поколѣніями, немыслимо, а потому и художественное представленіе тѣхъ чувствъ и мыслей, какими наполненъ романъ автора совершенно невозможно. Въ томъ видѣ, какъ романъ написанъ, онъ представляетъ рядъ возмутительно грязныхъ сценъ, которыхъ смыслъ и значеніе явно не понимаются авторомъ, и которые поэтому равносильны ряду фальшивыхъ нотъ. Онъ въ такомъ умиленіи отъ своихъ героевъ, что ему кажется каждый ихъ поступокъ, каждое ихъ слово интереснымъ; на этихъ страницахъ видишь уже не героевъ, а умиленіе самого автора, восхищающагося людьми, которыхъ видъ заставляетъ содрогаться отъ ужаса, и негодованія. Онъ интересуется всѣми относящимися къ нимъ подробностями такъ, какъ только восторженный любовникъ можетъ интересоваться тѣмъ, что относится къ избранной его сердцемъ чистой и прекрасной дѣвушкѣ. Это составляетъ уже не только фальшивую ноту, но и неодолимо скучное изложеніе. Поощренный своими изящными, но слабоумными критиками, авторъ явно воображаетъ, что все, что выйдетъ изъ подъ его пера, должно возбуждать восторги и безконечное удовольствіе; поэтому онъ и не заботится ни о чемъ, кромѣ изящной отдѣлки избранныхъ имъ уродовъ. Весь романъ составляетъ безпорядочную груду наваленнаго матеріала. То онъ имѣетъ плохо скрытую претензію на современную Иліаду, тоже стремленіе изобразить нравы и жизнь эпохи въ ея крупныхъ и рѣзкихъ чертахъ, принадлежащихъ исторіи. Тутъ изображается и война съ ея дѣятелями, начиная отъ императора и главнокомандующаго и до солдата, и миръ съ его мирными играми -- но только съ тою разницею, что игры у Гомера -- это упражненія, необходимыя въ то время народу для поддержанія своей самостоятельности; они дали возможность Греціи сдѣлаться тѣмъ, чѣмъ она сдѣлалась впослѣдствіи, а салоны и псовая охота въ романѣ г. Толстаго представляютъ" жалкія черты падшихъ людей, выставленныя въ ложномъ свѣтѣ. Съ какимъ-то омерзѣніемъ читаешь восторженное описаніе псовой охоты, гдѣ люди млѣютъ отъ страсти, глядя какъ цѣлыя своры собакъ терзаютъ одного зайца, и людей этихъ авторъ старается изобразить такими сильными, полными энергіи. Покусившись раздуться до грандіозныхъ размѣровъ Иліады, романъ вдругъ вырождается въ тоненькую струйку обыденной жизни какого нибудь семейства или въ любовную интригу, не характеризующую ни мѣста, ни времени; струйка вяло-влачится по грязному грунту и безпрерывно запружается соромъ ненужныхъ подробностей; на нѣсколькихъ страницахъ растянуты ничего незначущія письма или какой нибудь скучный-прескучный дневникъ. Неожиданно наталкиваешься на что-то похожее на лѣтопись или растянутую хронику, которая читается такъ же живо, какъ какое нибудь сказаніе Нестора, и гдѣ еще труднѣе отличить вымыселъ отъ истины. Въ другомъ мѣстѣ встрѣчается кусочекъ у исторіи и совсѣмъ некстати какой-то планъ бородинской битвы.
Встрѣчаются и философскія размышленія въ родѣ тѣхъ, что науj кн вредны, и что все въ жизни случайность, поэтому лучше жить такъ, а какъ именно -- это авторомъ не объясняется,-- вѣроятно насчетъ барщинъ, налагаемыхъ сверхъ оброковъ. Кромѣ самого автора. въ длинныя, сентиментальныя и беззвучныя, какъ бредъ больного, разсужденія, пускаются и его герои, явно заимствовавшіе отъ него свой образъ мыслей. При взглядѣ, усвоенномъ себѣ авторомъ на общество временъ Александра І-го, съ его стороны гораздо добросовѣстнѣе было бы написать исторію, чѣмъ романъ. Вѣдь нельзя же, въ самомъ дѣлѣ, давать Сперанскому въ сотрудники, по своему произволу, дураковъ и негодяевъ.
Нѣкоторыя военныя сцены были бы и живы, и картинны, еслибъ-отличались исторической вѣрностью. Все, что въ этихъ сценахъ могло бы быть хорошаго, опять-таки уничтожается отсутствіемъ такта и правильнаго пониманія условій жизни. Авторъ явно не въ состояніи изображать исторію; охъ постоянно изображаетъ какъ бы дѣйствительность съ неудавшимся усиліемъ придать ей историческій характеръ. Поэтому, сколько ни дѣлай надъ собою усилій, невозможно относиться въ его разсказамъ съ такимъ спокойствіемъ, съ которымъ мы смотримъ на пережитое, на оставшееся позади насъ время. Какъ скоро человѣкъ затронутъ за такую живую струну, онъ не можетъ подавить въ себѣ чувствъ надежды или отчаянія. Отчаяніе овладѣваетъ мною не тогда, когда я вижу въ своемъ отечествѣ или вообще въ человѣкѣ недостатокъ, -- всѣ народы и люди имѣютъ недостатки,-- но тогда, когда я вижу, что недостатокъ этотъ не понимается, а восхваляется писателемъ, котораго въ свою очередь превозноситъ критикъ. Надежда овладѣваетъ мною тогда, когда я вижу, что недостатокъ сильно и энергически осмѣивается; народы и люди тѣмъ болѣе подвигаются на лѣстницѣ цивилизаціи, чѣмъ съ большею строгостью къ себѣ относятся. Описаніе только тогда, можетъ быть художественно, когда оно задѣваетъ подобныя струны и возбуждаетъ чувство надежды, но не отчаянія. Описаніе можетъ быть совершенно вѣрно, но оно не затронетъ ни одного чувства, и человѣкъ скажетъ, что это поучительно, какъ всякая истина, но скучно, и никогда не скажетъ про такое описаніе, что оно художественно. Человѣка затронуло грубое остроуміе и аляповатая пластичность сказки о какой нибудь царевнѣ, и онъ говоритъ, что эта сказка художественная, она возбуждаетъ его нервную дѣятельность и, слѣдовательно, невидимому развиваетъ его, въ немъ безсознательно дѣйствуетъ та надежда на развитіе, которая слышится въ смѣхѣ надъ остроуміемъ и видна въ блестящихъ глазахъ человѣка, созерцающаго хитрое построеніе воображенія. Другой человѣкъ видитъ всю неудовлетворительность критики въ этой сказкѣ, все ложное направленіе, которое она даетъ уму и чувствамъ человѣка; при видѣ восторговъ слушателей въ немъ пробуждается не надежда, а отчаяніе, и онъ говоритъ, что эта сказка -- лубочная картина, и что тотъ, кто ею восхищается, имѣетъ грубый вкусъ. Юноша увлекается грубымъ описаніемъ сладострастныхъ проявленій, дѣвушка приторно сладкими изображеніями любви, и имъ кажутся эти изображенія художественными, потому что они даютъ пищу чувствамъ, которыя въ нихъ требуютъ развитія, они для нихъ надежда,-- но человѣкъ развитый понимаетъ, что эти произведенія доведутъ юношу до грубаго цинизма и дѣвушку до дряблой сентиментальности, и потому опять таки говоритъ, что у нихъ грубый вкусъ. На грубый вкусъ военныя описанія романа могутъ казаться настолько же художественными, насколько для вкуса, еще болѣе грубаго, кажутся изящными сказка о Бовѣ и "Битва русскихъ съ кабардинцами". Сначала до конца у г. Толстаго восхваляются буйство, грубость и глупость. Читая военныя сцены романа, постоянно кажется, что ограниченный, но рѣчистый унтеръ-офицеръ разсказываетъ о своихъ впечатлѣніяхъ въ глухой и наивной деревнѣ. Невозможно не чувствовать однакоже, что тутъ и разсказчикъ и слушатели совсѣмъ другіе, поэтому разсказъ безпрерывно больно и неловко задѣваетъ, какъ тѣ фальшивыя ноты, которые заставляютъ судорожно искажать лицо и скрежетать зубами. Всякому образованному человѣку извѣстно, что развитіе дикой храбрости и стойкости, безъ умѣнья создавать для себя орудія защиты и пользоваться ими, гибельно для народа: оно на нашихъ глазахъ погубило турокъ. Даже развивать въ народѣ воинственность, соединенную съ умѣньемъ, вредно. Благодаря этой воинственности Франція погубила не только свое настоящее, но и будущее. Тотъ, кто хочетъ способствовать величію народа, долженъ стараться уменьшать его воинственность, потому что этимъ самымъ онъ будетъ даже увеличивать его воинскую силу. Умственное превосходство, порождавшее превосходство оружія, порождало и великихъ завоевателей и, только во времена дикости, легкость, съ которой команды могли собираться большими массами и кидаться на разрозненныхъ земледѣльцевъ, порождала завоевателей другого рода. Превосходство оружія дало спартанцамъ ихъ завоеванія, возвеличило Афины, сдѣлало изъ Македоніи и Рима великихъ завоевателей. Превосходство рыцарскаго вооруженія не только дало возможность маленькой и разрозненной Европѣ положить предѣлъ воинскимъ подвигамъ огромныхъ массъ азіатскихъ и африканскихъ номадовъ, но дало ей значительныя завоеванія, а дальнѣйшее его усовершенствованіе распространило европейскую цивилизацію но всѣмъ частямъ міра. Мы недавно еще на собственной своей кожѣ испытали, что значитъ превосходное оружіе, а послѣднее десятилѣтіе доказало яснѣе всѣхъ предыдущихъ, что тотъ народъ будетъ стоять побѣдителемъ на поляхъ сраженія, у котораго всего болѣе будутъ развиты математика, естественныя науки и механическое искуство -- однимъ словомъ, мирныя занятія. При такомъ положеніи дѣлъ нужно стоять на степени развитія армейскаго унтеръ-офицера, да и то еще но природѣ умственно-ограниченнаго, чтобы быть въ состояніи восхищаться дикою храбростью и стойкостью. Поэтому, развитый читатель никакъ не можетъ восторгаться описаніями, въ которыхъ эта дикость ставится выше всего. Въ романѣ постоянно повторяется, и подкрѣпляется и изображеніями, и философскими разсужденіями, что военное искуство, военные способности, военныя орудія -- все это вздоръ, -- значеніе имѣетъ одна дикая храбрость и стойкость. Онъ самъ себя бьетъ своими же данными и не замѣчаетъ этого; какое значеніе, говоритъ онъ, имѣло напр. въ бородинскомъ сраженіи неискуство Кутузова и дѣйствіе французской артиллеріи? и тутъ же говоритъ, что русскіе потеряли половину войска, а французы только четверть, т. е. вдвое менѣе. Армія недалеко уйдетъ на поприщѣ побѣдъ, если она будетъ постоянно терпѣть вдвое болѣе непріятеля. Ацтеки были герои по храбрости, и стойкости, -- однакожъ они недалеко уѣхали съ этими качествами, когда на нихъ напала горсть испанцевъ съ превосходнымъ оружіемъ и съ превосходнымъ искуствомъ. Случается иногда слышать, какъ грубый и испорченный взяточникъ съ большой живостью, картинно разсказываетъ подвиги лихоимства и злоупотребленія власти. Такой разсказъ можетъ быть интересенъ; онъ показываетъ нравственную испорченность взяточника во всей ея наготѣ, но онъ ни въ какомъ случаѣ не можетъ быть названъ художественнымъ; для художественности ему недостаетъ сознанія этой испорченности. Разсказъ, который поселяетъ отвращеніе не къ разсказанному, а къ самому себѣ, точно также мало художественъ, какъ разсказъ о скукѣ, который самъ скученъ. Всѣ военныя сцены романа наполнены сочувственными разсказали о тупой необузданности Денисова., о дикихъ, разрушительныхъ инстинктахъ арміи, которая скашиваетъ незрѣлый хлѣбъ, о кровожадности Болконскаго, совѣтующаго не брать плѣнныхъ. Романъ смотритъ на поенное дѣло постоянно такъ, какъ смотрятъ на него пьяные мародеры.
Написавъ свой романъ, авторъ, повидимому, почувствовалъ, что его любимцы но всѣмъ будутъ внушать ту нѣжность, которую онъ ощущалъ къ нимъ. Поэтому, отдѣльно отъ романа онъ объяснилъ публикѣ, что герои его имѣли недостатки, потому что они говорили не uo-русски, а но-французки, и поэтому они менѣе понимали и менѣе сочувствовали народу. Это была смазка, которая должна была облегчить движеніе колеса его популярности. Эти объясненія, собственно говоря, не должны имѣть вліянія на обсужденіе романа, потому что романъ этотъ производитъ свое впечатлѣніе совершенно отдѣльно отъ написанныхъ къ нему въ постороннемъ журналѣ комментаріевъ и отдѣльно отъ нихъ читается. Я не могу однакоже не сказать нѣсколько словъ объ аргументѣ, который часто у насъ слышится -- все это дѣлалось отъ крѣпостного права, всѣ эти дикости происходятъ отъ г того, что высшее общество отдѣлено отъ народа. Аргументъ этотъ, хоть и имѣетъ форму обвиненія, но въ сущности -- это смягченіе и оправданіе, и потому обыкновенно употребляется не въ томъ лагерѣ, который обвиняетъ, а въ томъ, который стремится оправдаться отъ обвиненій. Грязь и грубость, проявлявшаяся въ Болконскихъ, Ростовыхъ, Безухихъ, имѣла своимъ источникомъ вовсе не то, что они говорили по-французски и были отчуждены отъ народа. Французскими идеями они вовсе не были заражены: въ такомъ случаѣ они никогда не могли бы такъ разсуждать, какъ они разсуждали. Отъ народа они вовсе не были отчуждены, доказательствомъ можетъ служить ихъ образъ дѣйствія -- эгоистическій и грубый, но все-таки успѣшный. Если бы они не знали народа и судили объ немъ такъ, какъ разсуждали о своемъ народѣ французы, то они поступали бы гораздо лучше. Они очень хорошо знали, что они могутъ такъ скверно поступать, и успѣхъ ихъ показалъ, что они понимали и народъ, и свое положеніе. Они поступали такимъ образомъ, просто потому, что они были грубы и дики, и если бы они говорили не по-французски, а по-русски или по-англійски или но-китайски, они поступали бы точно также. Не крѣпостное право, породило ихъ грубость, а ихъ грубость произвела крѣпостное право? Конечно, грубое общество, какъ и грубый Человѣкъ, само мѣшаетъ своему развитію; но въ грубомъ обществѣ тотъ будетъ плохой патріотъ, кто только за этимъ опуститъ руки; лишь была бы въ обществѣ интеллектуальная и нравственная сила, а грубость стерѣть возможно.
С. Навалихинъ.
"Дѣло", No 6, 1868