Воспитанный вдали отъ шумной и воинственной человѣческой цивилизаціи, среди привычекъ мира и труда, этотъ житель дремучей сѣверной черни, раскинувшейся на пространствѣ больше чѣмъ въ двѣсти тысячъ квадратныхъ миль, составилъ себѣ понятіе о собственности самое естественное для мирнаго труженика. Своимъ онъ считаетъ только то, что создалъ своими руками. Онъ инстинктивный врагъ всякихъ излишнихъ стѣсненій, всякихъ запретовъ во имя отвлеченныхъ принциповъ, такъ часто вредныхъ и такъ рѣдко полезныхъ. Онъ нетолько не знаетъ частной земли, но и границы общинной земли не могутъ имѣть для него никакого значенія. Къ чему онѣ могутъ ему послужить? Чтобы человѣку жить въ этихъ негостепріимныхъ мѣстахъ, ему нужно двигаться свободно. Сегодня земля дала ему здѣсь обиліе, черезъ десять лѣтъ она можетъ дать ему только бѣдность, но тридцать или пятьдесятъ верстъ далѣе другой клочекъ можетъ его снова обогатить. Онъ считаетъ своею только ту землю, которую самъ своими руками выпалилъ и расчистилъ и только до тѣхъ поръ пока она не выпахалась, а остальную всю онъ считаетъ вольною, пусть трудъ и предпріимчивость не стѣсняются никакими искусственными границами. Тѣсноту онъ чувствуетъ только относительно луговъ, но луга дала природа, онъ ихъ не создалъ трудомъ, какъ же можетъ онъ ихъ присвоить себѣ исключительно, онъ не былъ завоевателемъ, а потому теорія завладѣнія ему неизвѣстна. Онъ ихъ признаетъ общимъ достояніемъ и передѣливаетъ ихъ; южнѣе, гдѣ луговъ много, онъ ихъ даже и не дѣлитъ, а кто сколько можетъ, столько и коситъ. Въ водѣ и въ лѣсу всякій воленъ, всякій хозяинъ, всякій можетъ рубить лѣсъ, бить дичь и звѣря, собирать орѣховъ и ягодъ сколько у него достанеть силы. Отъ этихъ правилъ свободы отступаютъ весьма неохотно и ограниченія совпадаютъ съ предѣлами крайней необходимости.
Непосредственно за этой полосой пустынной и лѣсистой Россіи слѣдуетъ обширная, многоземельная полоса, обхватывающая европейскую Россію съ сѣвера, съ востока, отчасти съ юга и доходящая до кавказскихъ горъ и Чернаго моря. Въ нее входятъ сѣверныя и восточныя губерніи и часть западной Сибири. По объему своему она больше всей западной Европы, населеніе ея доходитъ до пятнадцати милліоновъ. Сѣверная ея часть -- суровая и бѣдная страна, наполненная лѣсами и болотами; по мѣрѣ того, какъ она спускается къ югу, почва ея дѣлается болѣе плодоносною, а лѣса рѣдѣютъ, занимаютъ половину пространства, меньше половины, наконецъ лѣса дѣлаются такъ же рѣдки, какъ были многочисленны на сѣверѣ, въ одну сторону разстилаются пески, въ другую безконечно зеленая степь опускается въ Черное море и кончается горами Таврическаго полуострова. Это страна безплодныхъ песковъ, необозримыхъ луговъ, садовъ и винограда. На всемъ этомъ огромномъ пространствѣ среднее населеніе не больше двухсотъ человѣкъ на квадратную милю. Люди живутъ тутъ уже такъ близко другъ къ другъ, что ихъ взгляды на отношенія къ землѣ чрезъ это значительно мѣняются. Населеніе распространяется чрезвычайно неравномѣрно: какъ скоро оно приближается къ ста человѣкамъ на квадратную милю, то уже чувствуется потребность въ передѣлахъ земли, между тѣмъ даже въ уѣздахъ, гдѣ населеніе превышаетъ восемьсотъ человѣкъ на квадратную милю, существуютъ общины, которыя владѣютъ землею безъ передѣловъ. Мы встрѣтились съ новымъ явленіемъ это съ тѣснотою. Мы видѣли людей, которые селились среди охотниковъ, теперь посмотримъ на людей, которые заняли земли номадовъ.
Номаду болѣе чѣмъ кому-либо свойственна логика завладѣнія, это первый врагъ труда, первый поборникъ теоріи присвоенія. Онъ пасетъ скотъ на степяхъ, къ которымъ онъ не прилагалъ рукъ, скотъ этотъ плодится безъ его помощи, онъ не хочетъ даже запасать для него на зиму кормъ и едва соглашается устроить жалкій навѣсъ для огражденія его отъ мятелей. Его лѣнь и апатія лишаютъ его всякой наклонности къ миролюбію. Онъ отмежевываетъ себѣ землю нетолько для зимовника, но и для лѣтняго кочевья; онъ беретъ себѣ столько, что и границъ своихъ владѣній опредѣлить не можетъ. Еслибы онъ былъ миролюбивъ и уважалъ трудъ, онъ не считалъ бы своимъ то, что создано природою, онъ не считалъ бы себя вправѣ мѣшать земледѣльцу запахивать земли, на которыхъ онъ кочуетъ, а старался бы замѣнить то, что давала ему прежде природа, трудами своихъ рукъ, онъ старался бы содержать столько же и даже больше скота на меньшемъ пространствѣ, запасая для него сѣно, онъ старался бы мало по малу переходить къ земледѣлію. Эта единственная, согласная съ человѣческимъ достоинствомъ рѣшимость осталась ему неизвѣстною; онъ себѣ отмѣрилъ, даже вдвое больше, чѣмъ ему было нужно, и сказалъ: "все это мое; кто посмѣетъ покуситься на эту мою собственность, того убью." Такъ разсуждалъ однакоже только народъ, для всѣхъ его членовъ земля была болѣе или менѣе въ общемъ пользованіи. Въ нѣкоторыхъ номадахъ до такой степени укоренилась мысль, что земля, на которой они кочуютъ, ихъ собственность, что они считали себя вправѣ ее уступать, между тѣмъ какъ другіе только временно занимали землю и перекочевывали изъ монгольскихъ степей на берега Волги и обратно. На земляхъ номадовъ, считавшихъ себя собственниками, они дозволяли иногда селиться другимъ осѣдлымъ племенамъ, напр. татарамъ. Эти осѣдлыя деревни занимали такія большія пространства, что нетолько не нуждались въ передѣлѣ между собою земель, но даже дозволяли своимъ членамъ отдавать ее въ наймы земледѣльцамъ и пастухамъ, сколько найдется охотниковъ. У этихъ татаръ до сего времени сохранилось преданіе, что земля уступлена была имъ въ собственность и они считали себя вправѣ ее продавать по своему усмотрѣнію. Вотъ одинъ изъ путей, которымъ явились на этихъ земляхъ русскіе помѣщики, они покупали земли за безцѣнокъ и утверждали за собою на вѣчныя времена. Не признавая завладѣнія удовлетворительнымъ источникомъ права собственности для номадовъ, казна пыталась объявлять всѣ эти земли своими. Вслѣдъ за такимъ объявленіемъ являлись на земляхъ русскія общины. Эти въ свою очередь совершенно игнорировали право собственности казны, они просто считали себя подданными и потому обязанными платить подати, а землю общею. Тамъ, гдѣ первоначальная обработка требовала большихъ трудовъ, т. е. въ мѣстахъ лѣсистыхъ и гдѣ земля выпахивалась скоро, они считали ее принадлежностію того, кто ее расчистилъ. Гдѣ поднимать залогъ не стоило особаго труда и гдѣ земли было много, тамъ всякій распоряжался ею какъ хотѣлъ и не было даже такихъ случаевъ, чтобы кто-нибудь другаго обидѣлъ и покусился на его трудъ безъ того, чтобы община не сочла этого преступленіемъ. Передѣливались только земли, которыя представляли особый интересъ, напр. земли, лежавшія близъ деревень, особенно хорошіе луга. Когда являлись новые переселенцы, они нетолько дозволяли имъ селиться близъ своихъ деревень, но и въ средѣ своихъ общинъ. Этимъ миролюбивымъ людямъ труда и въ голову не приходило, что они могли считать своею собственностію что-нибудь, что не было произведеніемъ ихъ рукъ; о томъ, что казна объявляетъ себя частнымъ собственникомъ этихъ земель, они даже и не знали и многіе не знаютъ до сихъ поръ. Говоря объ этой землѣ, они называли ее своею, однакоже вовсе не потому, что они считали ее своею собственностію, а потому, что они на ней жили; крестьянинъ приходилъ въ негодованіе, когда у него отнимали его хлѣбъ или его лошадь, онъ считалъ это за разбой, онъ считалъ свою собственность нарушенною; но когда новымъ поселенцамъ отдѣляли часть его земли или переселенцы селились въ средѣ его общины, онъ смотрѣлъ на это равнодушно и нисколько не считалъ это нарушеніемъ своихъ правъ. Совсѣмъ другими глазами смотрѣли на дѣло помѣщики и номады, они всѣми средствами старались утвердить за собою права собственности на землю, они хорошо понимали, что эти права дадутъ имъ возможность жить чужими трудами или, по крайней мѣрѣ, безъ труда. Помѣщики, лучше понимали свое положеніе и достигли утвержденія ихъ правъ. Номады брались за оружіе, и жившіе на ихъ земляхъ племена помогали имъ. Изъ всѣхъ этихъ разнородныхъ направленій вышелъ такой сумбуръ понятій, что не могло выработаться никакого правильнаго ученія объ отношеніяхъ къ землѣ, которое могло бы произвести впечатлѣніе на народное сознаніе и увлечь его за собою. У однихъ помѣщиковъ выработалось право очень опредѣленное, но къ несчастью очень печальное и дотого притѣснительное въ отношеніи къ рабочему классу, что оно должно было необходимо пасть -- это право крѣпостное. Затѣмъ ни казна, ни номады, ни земледѣльцы не могли провести своихъ взглядовъ окончательно и послѣдовательно; явилась неопредѣленность отношеній, которая останавливала развитіе страны въ теченіе столѣтій, породила зависть, распри и бѣдность тамъ, гдѣ могло бы быть богатство. Огромное пространство земель, которое начиналось въ Пермской губерніи и доходило почти до Каспійскаго моря, принадлежало башкирамъ. Въ первой половинѣ XVIII-то столѣтія башкиры взбунтовались и послѣдовали распоряженія, вслѣдствіе которыхъ дозволено было къ нимъ селиться кому угодно. Многія башкирскія земли были заселены исключительно общинами татаръ, мордвы, русскихъ и т. д.; башкиры даже позабыли, что земли эти имъ принадлежали, и объ этой принадлежности осталось только преданіе въ мѣстномъ населеніи. Другія общины поселились среди башкирцевъ, которые продолжали упорно считать земли эти своею собственностію и готовы были всѣми мѣрами и хитростію и силою возвратить ихъ въ свое обладаніе. Въ XVIIІ-мъ же столѣтіи они добились для себя помилованія и тогда же погнали съ своихъ земель всѣхъ поселенцевъ. Этихъ переселенцевъ было такъ много, что башкирскія притязанія нетолько должны были породить безпорядки, но ихъ исполненіе было совершенно невозможно. Вмѣшательство власти сдѣлалось неизбѣжнымъ и послѣ ряда неудачныхъ мѣръ послѣдовало распоряженіе, по которому за переселенцами признавалось право оставаться на башкирскихъ земляхъ. Башкирцы должны были получить по шестидесяти десятинъ на душу, мещеряки по тридцати десятинъ, а припущенники по пятнадцати десятинъ. Такое распоряженіе не выражало никакого юридическаго принципа и не давало никакой точки опоры для обсужденія отношеній къ землѣ съ юридической точки зрѣнія. Отношенія къ землѣ не разсматривались ни съ точки зрѣнія ученія о завладѣніи, ни съ точки зрѣнія собственности порождаемой трудомъ. Съ точки зрѣнія завладѣнія та земля должна была принадлежать башкирцамъ, которая находилась въ постоянномъ ихъ владѣніи, и только тѣ части должны были отойти, которыя были пріобрѣтены другими по праву давности. Съ точки зрѣнія собственности, порождаемой трудомъ, только та земля могла быть собственностію, цѣнность которой зависѣла отъ предшествовавшаго труда, и только до тѣхъ поръ пока придавшій ей цѣнность существуетъ и измѣненіе, произведенное въ ней его трудомъ, не утратило своей силы. Ученіе о собственности, основанной на завладѣніи, ученіе римское и германское, представляло вполнѣ развитую и готовую теорію, теорію, въ которой было много произвола и презрѣнія къ правамъ труда, но все-таки совершенно ясную и на основаніи которой каждое лицо могло съ точностію опредѣлить начало и конецъ своихъ правъ. Если это ученіе казалось слишкомъ стѣсняющимъ произволъ, то возможно ли было ожидать, что будутъ придерживаться ученія о собственности, порождаемой трудомъ, ученія, которое должно установить порядокъ несравненно высшаго свойства, но которое выработано лишь сознаніемъ безграмотнаго народа и не имѣло никакой юридической теоріи. Возможно ли было ожидать, чтобы тогдашнее русское образованное общество устремилось въ этомъ случаѣ на помощь народу и развило бы теорію столь враждебную своимъ интересамъ и ненавистную многочисленнымъ эксплуататорамъ высшихъ классовъ, въ то время, когда это образованное общество было враждебно всякой юридической теоріи, смѣялось надъ нею, считало ее тупоуміемъ, педантствомъ и вещью совершенно лишнею. При послѣдовательномъ развитіи взглядовъ русскаго земледѣльца, башкирскія земли тамъ, гдѣ была тѣснота, должны были быть раздѣлены поровну между всѣми, занимающимися ихъ обработкою, въ остальныхъ же частяхъ оставлены въ общемъ владѣніи. Этому взгляду никакъ не могло симпатизировать образованное общество, одного ученія о равенствѣ было достаточно для того, чтобы его отвратить. Плодомъ этого было распоряженіе, которое вовсе даже и не имѣло характеръ серьезнаго дѣйствія, направленнаго къ опредѣленію юридическихъ отношеній, его единственная цѣль была, кажется, показать свои симпатіи къ разнымъ принципамъ и родамъ людей. Мещеряки и башкиры принадлежали къ военнымъ сословіямъ; чтобы выразить симпатію къ военнымъ сословіямъ, они надѣлялись землею въ количествѣ вдвое и вчетверо большемъ, чѣмъ земледѣльцы; чтобы показать симпатію къ собственности, основанной на завладѣніи, башкиры надѣлялись землею въ количествѣ вдвое большемъ, чѣмъ мещеряки. Тутъ же отрицался взглядъ, что отношенія къ землѣ должны прежде всего служить цѣлямъ земледѣлія, она разсматривалась какъ источникъ дохода, имѣющій совсѣмъ другое назначеніе; въ тоже время установлялось неограниченное право правительства распоряжаться ею по своему усмотрѣнію и дѣлалась одна изъ самыхъ неудачныхъ попытокъ воскресить помѣстную систему. Къ довершенію всего въ этомъ распоряженіи выразилось столько же пренебреженія къ фактамъ, сколько и къ юридическимъ принцинамъ. Когда пришлось его примѣнять на дѣлѣ, тогда оказалось, что башкирскихъ земель было недостаточно для надѣленія однихъ только башкирцевъ въ установленной пропорціи, не говоря уже о прочихъ. Существовали волости, гдѣ на башкирцевъ, мещеряковъ и припущенниковъ приходилось не болѣе девяти десятинъ на душу, тутъ конечно было весьма трудно выкроить шестидесяти, тридцати- и пятнадцати-десятинныя пропорціи. Послѣдствіемъ такого легкомыслія было то, что цѣлый край, съ населеніемъ болѣе чѣмъ въ семьсотъ тысячъ человѣкъ былъ ввергнутъ въ бездну имущественной анархіи, край прекрасный и плодоносный, обладающій роскошной почвой, богатый и лѣсомъ и лугами и водными сообщеніями; Это, можно сказать, была самая благословенная часть восточной Россіи. Среди двухъ крайностей, безплоднаго сѣвера и песчанаго юга, русскій могъ остановиться съ удовольствіемъ только на плодоносныхъ мѣстностяхъ, въ которыхъ лежали башкирскія земли -- но тутъ онъ встрѣчалъ другой источникъ оскудѣнія, это имущественную анархію. Никто не зналъ здѣсь, гдѣ начинаются и гдѣ кончаются его права на землю, тяжбы росли, какъ грибы, и каждая волость имѣла свое безконечно длившееся дѣло. Сенатъ былъ заваленъ просьбами и жалобами, разрѣшить эти тяжбы было невозможно; какъ можетъ судъ рѣшать споры о землѣ тамъ, гдѣ отношенія къ этой землѣ регулировались случайными соображеніями и не основывались ни на какой прочной, юридической теоріи. Жители разорялись на тяжбы, а проку не было никакого, чѣмъ усерднѣе они тягались, тѣмъ больше порождалось неурядицы и безправія. Въ то время, когда на мѣстѣ происходили такія печальныя вещи, въ Петербургѣ переписывались. Нѣкоторые думали помочь горю переселеніемъ части жителей на другія мѣста, но этимъ стремленіямъ клалъ предѣлъ министръ государственныхъ имуществъ. По самой мысли своего учредителя это министерство, которое имѣло столько недостатковъ, считало однакоже своею обязанностью заботиться о земледѣліи и трудящемся населеніи. Ему всего доступнѣе было смотрѣть на землю какъ на орудіе труда, которое должно было служить не источникомъ дохода для тунеядцевъ, а средствомъ къ поощренію трудолюбія. По симпатіямъ своимъ министръ государственныхъ имуществъ былъ ближе другихъ къ взглядамъ тружениковъ, онъ вовсе не симпатизировалъ стремленію награждать военныя заслуги землею и стѣснять этимъ земледѣліе. Противъ попытки согнать съ башкирскихъ земель все мирное земледѣльческое населеніе онъ возразилъ, что въ Россіи существуетъ пять милліоновъ душъ земледѣльческаго населенія, не обезпеченныхъ достаточно землею, и что поэтому нѣтъ земель для переселенія башкирскихъ припущенниковъ. Отвѣтъ отзывался временемъ, въ которое онъ былъ данъ, и характеризуетъ его. Рядомъ съ башкирскими землями лежитъ страна, гдѣ приходится всего шестнадцать и девять десятыхъ жителей на квадратную милю, гдѣ на одни плодоносныя земли можно было переселить нетолько въ десять разъ больше людей, чѣмъ жило на башкирскихъ земляхъ, но куда можно было бы переселить болѣе трехъ пятыхъ всего земледѣльческаго населенія европейской Россіи, и дать имъ такія же плодоносныя земли, какими они пользовались на родинѣ. Еслибы споръ между министромъ и его противниками былъ серьезенъ, то сдѣланное имъ возраженіе должно было бы пасть, какъ совершенно ничтожное; но серьезныхъ споровъ тогда не велось о подобныхъ дѣлахъ, министръ очень хорошо зналъ, что достаточно было показать рѣшимость сопротивляться, чтобы остановить теченіе дѣла, а потому онъ и не счелъ нужнымъ высказывать настоящихъ своихъ побудительныхъ причинъ. Разсчетъ министра былъ вѣренъ, вопросъ о переселеніи былъ остановленъ въ своемъ теченіи, но мѣстнымъ жителямъ было отъ этого не легче, ко всѣмъ ихъ бѣдствіямъ присовокупились опасенія однихъ лишиться земли и жилища и вовсе быть выгнанными изъ страны и надежды другихъ завладѣть ихъ землями и полакомиться ихъ собственностію. Наконецъ послѣ столѣтнихъ бѣдствій снова поднятъ былъ вопросъ объ опредѣленіи поземельныхъ отношеній башкирцевъ, мещеряковъ и припущенниковъ, и кто бы могъ подумать, что къ разрѣшенію этого вопроса не было собрано никакихъ статистическихъ данныхъ, не было опредѣлено ни числа и населенія волостей, ни того, сколько къ каждой волости принадлежитъ башкирцевъ, мещеряковъ и припущенниковъ, сколькими землями они владѣютъ, какъ они ими пользуются, въ чемъ заключаются ихъ претензіи и на чемъ они ихъ основываютъ. Вопросъ былъ поставленъ такъ, какъ будто-бы судьба осьмисотъ тысячъ людей, это такая ничтожная вещь, что объ ней не стоитъ даже и подумать серьезно. О дальнѣйшей судьбѣ этого дѣла я не буду говорить, она еще не принадлежитъ исторіи. Работникъ этихъ мѣстностей научился, насколько ему возможно было научиться, пользоваться ея богатствомъ, ея пашнями и лѣсами и усердно разводить пчелъ. Подобно тому, какъ сибирякъ южныхъ частей Сибири даетъ пчеламъ пріютъ и въ лѣсныхъ деревьяхъ и у себя на пасѣкахъ и собираетъ богатую дань медомъ, и житель башкирскихъ земель обращаетъ лѣсъ въ пчельникъ и прибавляетъ къ этому улья въ своемъ огородѣ и гдѣ только можно. Конечно при научномъ знаніи, при умѣньи строить улья и сохранять на зиму пчелъ, онъ могъ бы вдвое больше получить меду, но кто же ему сообщитъ эти знанія. Лугами своими онъ пользуется для разведенія большаго количества скота, но опять-таки онъ ничѣмъ не огражденъ отъ падежей, которые въ этихъ мѣстахъ такъ свирѣпствуютъ, что часто дѣлаютъ разведеніе скота нетолько невыгоднымъ, но крайне убыточнымъ. Вотъ къ чему въ этихъ мѣстностяхъ привела система опеки и соціальнаго покровительства. Еслибы вмѣсто того мѣстныхъ жителей заставили дѣйствовать самихъ, посредствомъ представительнаго собранія отъ волостей, тогда еще сто лѣтъ тому назадъ водворены были бы правильныя и опредѣленныя отношенія къ землѣ, выработалась бы правильная юридическая теорія этихъ отношеній, падежи были бы предупреждены обоими путями, которые для этого необходимы, т. е. путемъ медицинскимъ, доступнымъ и для опеки, и несравненно болѣе важнымъ путемъ хорошаго содержанія скота, которымъ пойдетъ страна только тогда, когда въ жару борьбы партій представители волостей обратятъ вниманіе работниковъ на важность этого предмета.
-----
Въ томъ же описываемомъ нами многоземельномъ краю живетъ до милліона семисотъ тысячъ казаковъ; эти люди въ обширныхъ размѣрахъ занимаются рыболовствомъ, земледѣліемъ, скотоводствомъ и разведеніемъ садовъ,-- въ сущности это несравненно болѣе мирные граждане, чѣмъ воины; земледѣліемъ они занимаются такъ усердно, что въ Войскѣ Донскомъ приходится пахотныхъ земель 3 4/5 т. е. почти четыре десятины на жителя, между тѣмъ какъ въ европейской Россіи приходится среднимъ числомъ 1 2/5 т. е. только почти полторы десятины на жителя. Луговодство ихъ еще значительнѣе.
Вотъ какое міровоззрѣніе мнѣ однажды пришлось услышать отъ казака: "Счастливые эти господа,-- сказала старуха крестьянка,-- какому это они Богу молятся: и работать не робятъ, а денегъ дѣвать некуда." "Ты дура не понимаешь,-- важно отвѣтилъ ей казакъ,-- господа, это все начальство, иной въ изорванномъ халатишкѣ пріѣдетъ на мѣсто, а посмотришь черезъ десять лѣтъ богатѣй, господамъ все воинство повинуется, а потому вы имъ всѣ и оброкъ платить должны, воинство т. е. поставлено надъ вами, а надъ воинствомъ начальство -- господа, вы господамъ и платите. Вотъ казакъ напр. онъ вездѣ надъ вами поставленъ, на фабрикахъ ли какихъ или на работахъ, или такъ въ деревнѣ для порядка, всякій работникъ ему уважать долженъ, значитъ и казакъ свою дань беретъ, потому онъ съ шашкой ходитъ. А кромѣ того и земли ему больше полагается, вамъ земли полагается только, чтобъ оброкъ съ васъ можно было брать, значитъ вамъ и полагается съ сумой ходить, а казаку земля полагается за службу; ты бы побывала у насъ въ Войскѣ Донскомъ, вотъ такъ земля, тамъ почти-что и пахать не надо -- хлѣбъ самъ родится, луга, пашни тамъ ни почемъ считаютъ, сады тамъ чудесные, въ рѣкѣ изъ тони разомъ тысячи пудовъ рыбы вытаскиваютъ." Такое грубое міровоззрѣніе однакоже совершенно естественно для казака. Подъ пьяную руку имъ случается высказывать и не такія вещи. Казакъ и помѣщикъ не могутъ смотрѣть на себя иначе, какъ на привилегированныя сословія, которыхъ богатство основано не на трудѣ, а на ихъ политическомъ значеніи; точно также смотритъ на нихъ и крестьянинъ. Онъ сравниваетъ свою нищету, свою бѣдность и страданія съ ихъ благосостояніемъ и -- завидно, тяжело ему сдѣлается. Сосѣди казаковъ живутъ на земляхъ, гдѣ приходится отъ тысячи шестисотъ до трехъ тысячъ человѣкъ на квадратную милю, промысловъ мало,-- въ одной Владимірской губерніи напр. на фабрикахъ и заводахъ занято почти въ полтора раза больше людей, чѣмъ тутъ въ шести губерніяхъ,-- остается жить одной землей, а какъ? пашни всего съ лугами одна и восемь десятыхъ десятины на земледѣльца! Рядомъ бывшія многоземельныя губерніи Екатеринославская, Херсонская, Бессарабская область, но тамъ уже отъ тысячи до трехъ тысячъ человѣкъ на квадратную милю, а земля часто все-таки плохая. Между тѣмъ на благодатной землѣ Войска Донскаго на квадратную милю все-еще приходится меньше трехъ сотъ сорока человѣкъ, тамъ на земледѣльца пашенъ и луговъ приходится не десятина и восемь десятыхъ, а четырнадцать десятинъ и одна шестая на земледѣльца, однихъ пашенъ четыре десятины съ шестой, и еще вдвое больше земли можно было бы съ незначительнымъ трудомъ обратить въ пашни. Ѳта земля самою природою предназначена для смѣлыхъ переселеній, она манитъ своимъ богатствомъ и роскошью своей почвы сосѣдей, вздыхающихъ на своихъ густо населенныхъ земляхъ и напрасно умоляющихъ спасти ихъ отъ голодной нужды и дать имъ труда и хлѣба. Въ своихъ безпредѣльныхъ пустыняхъ она рѣдко разсыпала табуны, зимовники и кибитки номадовъ. Умирающему въ Курской губерніи съ голоду бѣдняку приходится переселяться въ Сибирь. Онъ привыкъ къ теплу, заманчиво грѣетъ солнце, рядомъ съ нимъ донскія земли. Тамъ растетъ виноградъ, тамъ приволье земель и луговъ; у него луговъ нѣтъ, у него приходится только одна пятая десятины на земледѣльца, а на Дону въ пятьдесятъ разъ больше, онъ коситъ межи и дороги, а на Дону трава пропадаетъ на тучныхъ лугахъ, никому ея не нужно,-- все донельзя привлекательно, но онъ не смѣетъ переступить этотъ завѣтный рубежъ; онъ долженъ идти въ далекія сибирскія степи и попробовать сорока-градусныхъ морозовъ. Ему до Дону зосемь дней пути, а онъ долженъ скитаться годъ, мало онъ намыкался горя -- долженъ испытать еще то, котораго онъ не зналъ. Хотите ли прослушать его печальную повѣсть? Плоха его избенка, развалилась совсѣмъ, въ ней не окна, а будто-бы камнемъ прошибленныя дыры, онъ ее бросаетъ и отправляется въ путь, здѣсь и себѣ и людямъ онъ въ тягость. Онъ ѣдетъ долго, дорогой онъ сдѣлаетъ крышку изъ луба надъ тощей семьей; онъ не знаетъ сибирскихъ дорогъ и морозовъ, но время придетъ и ему будетъ страшно, когда придется сбираться въ дорогу въ трескучій морозъ. Семья со слезами садится въ кибитку отъ одной мысли о томъ, какъ ей придется зябнуть. Путь нужно сдѣлать большой, деревня далеко; отъѣхалъ пятнадцать верстъ, мятель несетъ хлопья снѣгу, вдругъ не стало видно дороги, все ровное мѣсто, саженъ десять несчастная кляча тащила съ грѣхомъ пополамъ и вдругъ провалилась по самую гриву, онъ захотѣлъ ей помочь и самъ провалился по плечи; онъ вышелъ изъ снѣгу, товарищъ попалъ; онъ измучился дотого, что радъ бы былъ, еслибъ умеръ на мѣстѣ; въ деревню пріѣхали ночью ужъ поздно, старшина отвелъ имъ избу. Въ избу онъ входитъ смиренно и со отиснутымъ сердцемъ, онъ знаетъ, что онъ тутъ непрошеный гость, а хозяинъ ворчитъ: "варнаковъ вози, бѣглыхъ корми, да еще и этихъ оборванцевъ черти тутъ носятъ, навязалъ бы имъ колоду на шею." Узнаетъ онъ и весенній путь, когда лошадь проваливается черезъ каждые десять шаговъ сквозь разрыхленную дорогу, подъ которой можетъ-быть на нѣсколько аршинъ снѣгу, узнаетъ и грязь сибирскую, которая самую сильную лошадь обращаетъ въ скелета. Но все это еще цвѣтики, ягодки впереди. На мѣстѣ ему придется жить въ избѣ, въ которой нетолько мужику, но и бабѣ нельзя выпрямиться, безъ стеколъ, темной какъ собачья конура. Онъ все тѣшился надеждой, что земли тутъ много, оно правда, землю ни обойти, ни измѣрить, да взять ее трудно въ руки, до готовой земли его не допустятъ, а новой ему не распахать, его лошадь безъ возу едва ходитъ шагомъ. Онъ будетъ сидѣть голодный въ морозную зиму и плакать съ женою, вспоминая свой теплый родимый край; всякому онъ со слезами будетъ разсказывать, какъ дома тепло и чудесно. Онъ все будетъ думать: лучше пойти въ услуженіе... да жена будетъ плакать, крушиться и удерживать дома, ему самому будетъ больно разстаться съ хозяйствомъ. Онъ будетъ долго крѣпиться и со слезами оставитъ семейство, и пойдетъ въ услуженіе. Тутъ въ первый разъ онъ узнаетъ, что значитъ быть сытымъ: семья наголодается вдвое, но что ему въ этомъ, онъ не увидитъ ея тоски. Сравните же эту долю съ тѣмъ, что ожидало бы его на Дону. Не разоренный далекимъ путемъ, онъ попалъ бы на легкую почву, тутъ новину воздѣлать все равно, что старую землю вспахать, для скота тутъ приволье, и климатъ пріятный и теплый.
Впрочемъ нельзя сказать, чтобы земля Войска Донскаго не была открыта для колонистовъ, колонисты являлись туда и даже въ большомъ числѣ, ихъ считается теперь тамъ двѣсти восемьдесятъ двѣ тысячи двѣсти восемьдесятъ восемь человѣкъ, но эти колонисты были исключительно крѣпостные люди; никто не смѣлъ быть на этихъ земляхъ счастливѣе казака, и если тутъ являлся колонистъ, то онъ могъ быть только крѣпостнымъ человѣкомъ. Отношенія къ землѣ и тутъ отличались совершеннымъ отсутствіемъ правильной юридической теоріи, распоряженія представляли такую запутанную сѣть противорѣчій, что давали самый полный просторъ произволу. Исходной точкой былъ взглядъ на землю какъ на средство для пропитанія донскаго воинства и для доставленія ему возможности вооружиться. Каждый воинъ долженъ былъ получать землю по своему военному значенію, чиновные по чину, рядовые по равнымъ частямъ, а такъ какъ оружіе всадника-воина былъ конь, то и конскій табунъ получалъ надѣлъ. Но тотчасъ же явилось и отступленіе -- дозволено было на этихъ земляхъ селить крѣпостныхъ людей, ужъ не потому ли, что въ Россіи было слишкомъ мало несчастныхъ, нужно было для ихъ вздоховъ отвести и эту благодатную землю. Имъ велѣно было отвести земли вполовину противъ казаковъ: почему же вполовину? Если земля отводилась за военныя доблести, то имъ ничего не слѣдовало, они никакихъ военныхъ доблестей не имѣли; если земля отводилась имъ для удовлетворенія ихъ потребностей, то имъ нужно было отвести больше, чѣмъ казакамъ, потому что положеніе ихъ было несравненно болѣе тягостное. Если же смотрѣть на землю правильными глазами, какъ на орудіе труда, то ее нужно было бы оставить въ полное распоряженіе трудящимся: пока нѣтъ тѣсноты, пусть всякій пашетъ и коситъ сколько хочетъ, появится тѣснота, пусть труженики дѣлятся между собою, какъ знаютъ.
Относительно казаковъ былъ употребленъ тотъ же пріемъ, который имѣлъ въ отношеніи къ башкирцамъ такія жалкія послѣдствія; каждому рядовому казаку назначенъ былъ надѣлъ въ опредѣленномъ числѣ десятинъ; для чиновныхъ надѣлъ увеличивался по чину. Распоряженіе это и тутъ привело къ неурядицѣ, безправію и произволу и охотники ловить рыбу въ мутной водѣ съумѣли такъ ловко воспользоваться этимъ, что они нерѣдко успѣвали поселить деморализацію и гнетущую бѣдность тамъ, гдѣ должно бы царствовать благосостояніе и довольство. Надѣлы, назначенные по закону, были такъ велики, что въ Войскѣ Донскомъ напр. земли едва было достаточно для рядовыхъ казаковъ и крѣпостныхъ земледѣльцевъ. Чтобы надѣлить всѣхъ въ полной пропорціи, нужно было бы, чтобы земля Войска Донскаго выросла на семь процентовъ; но еслибы и этотъ чудесный фактъ имѣлъ мѣсто, то и въ такомъ случаѣ произведеніе надѣловъ встрѣтило бы неодолимыя препятствія. Надѣлы могли бы быть произведены безпрепятственно только въ такомъ случаѣ, еслибы населеніе было размѣщено по поверхности съ геометрическою правильностью, между тѣмъ населеніе между разными частями войсковой земли было распредѣлено чрезвычайно различно, въ однихъ приходилось по пяти человѣкъ на квадратную версту, въ другихъ по одиннадцати. Какъ скоро невозможно исполненіе точное, является исполненіе по-возможности или, что все равно, безпредѣльный произволъ, и дѣйствительно такой произволъ царствовалъ нетолько въ Донскомъ, но и во всѣхъ казачьихъ войскахъ, и онъ относился нетолько къ землѣ, но ко всѣмъ источникамъ, изъ которыхъ казаки, трудами своихъ рукъ, пріобрѣтали средства къ своему существованію. Рыбныя воды, напр., подвергались той же участи, какъ и земли. Пусть же всякій представитъ себѣ, какое значеніе долженъ былъ имѣть такой произволъ іерархіи чиновниковъ, независимыхъ отъ гражданъ, который давалъ имъ нетолько возможность, но ставилъ имъ въ обязанность распоряжаться всѣмъ имуществомъ и всѣми источниками труда гражданъ: никто не могъ надѣяться на прочность своего благосостоянія, самый трудолюбивый, самый порядочный труженикъ не могъ сказать, будетъ ли его семейство имѣть завтра кусокъ хлѣба или нѣтъ? Все зависѣло отъ личности и взглядовъ на вещи атамана, который однимъ почеркомъ пера могъ сдѣлать десятки и сотни тысячъ людей счастливыми или ввергнуть въ бездну нищеты и отчаянія. Значеніе этихъ атамановъ было такъ велико, что ихъ не даромъ звали на мѣстѣ казацкими императорами, не даромъ объясняли это названіе тѣмъ, что казаки, въ старое время, чувствуя, что они нетолько въ служебномъ отношеніи подчинены атаману, но что ихъ личность и все ихъ имущество находится въ полномъ его распоряженіи, и не зная, какъ величать такое властное надъ ними лицо, употребляли въ минуту крайняго страха императорскій титулъ. Назначеніе новаго атамана тревожило нетолько зависѣвшихъ отъ него казаковъ, но въ сердце послѣдней казачки бросало волненіе и безпокойство. Всякій думалъ, что-то съ нами будетъ, будемъ ли мы богаты или будемъ нищими, возьмутъ у насъ рыбныя воды или дадутъ намъ ихъ. Состояніе такого безправія брошено было на казацкія земли, потому что онѣ должны были служить цѣли обезпеченія и вооруженія казацкаго войска; но если это было такъ, если вліяніе казацкаго начальства на всѣ эти земли не могло быть уменьшено, потому что въ противномъ случаѣ вооруженіе войска могло отъ этого пострадать, то почему же допущены были тамъ частныя земли съ крѣпостнымъ населеніемъ, почему эта частная собственность была допущена въ такихъ размѣрахъ, что живущее на частныхъ земляхъ бывшее крѣпостное населеніе и теперь составляетъ еще тридцать процентовъ всего населенія Войска Донскаго? Во всемъ этомъ явно имѣлось въ виду не благо края, не патріотическія цѣли, а совсѣмъ другое -- для чиновныхъ казаковъ было выгодно имѣть какъ можно больше власти надъ землями рядовыхъ казаковъ, имъ было выгодно захватить какъ можно больше этихъ прекрасныхъ и плодоносныхъ земель, и вотъ они прикрывали свои личные интересы цѣлями общественнаго блага. Имъ было невыгодно допускать на земляхъ казаковъ колонизацію потому, что тогда явилось бы на этихъ земляхъ населеніе, не подчиненное казацкому начальству, и имъ нельзя было бы распоряжаться по произволу. Надѣлы нужно было назначить казакамъ не соразмѣрно большіе потому, что это представляло двѣ выгоды: разъ, можно было назначить большіе надѣлы и крѣпостнымъ людямъ, находившимся во власти начальства, и землями казаковъ распоряжаться по своему усмотрѣнію, а во-вторыхъ -- противъ всѣхъ попытокъ министерства государственныхъ имуществъ поселить на казацкихъ земляхъ несчастныхъ малоземельныхъ сосѣдей возражать тѣмъ, что земель недостаточно даже и для надѣла казаковъ. Они завладѣвали землями подъ предлогомъ необходимости надѣловъ для своихъ крѣпостныхъ людей, а когда было поднято знамя освобожденія, тогда они предъявили свои права на эти земли своимъ собственнымъ именемъ, а не именемъ своихъ крестьянъ и крестьянамъ были назначены не пятнадцати, а лишь трех- и четырехдесятинные надѣлы. Самое замѣчательное то, что, чрезъ отсутствіе представительства отъ земледѣльцевъ, правительство дотого было введено въ заблужденіе насчетъ настоящаго положенія этихъ земель, что при этомъ земля Войска Донскаго разсматривалась какъ малоземельная губернія, мѣстность, въ которой приходилось всего 338 человѣкъ на квадратную милю, поставлена была наряду съ мѣстностями, въ которыхъ было больше 1,500 жителей на квадратную милю, и поставлена была выше мѣстностей, въ которыхъ приходилось отъ 373 до 1,518 человѣкъ на квадратную милю и больше. {Земля Войска Донскаго раздѣлена на 4 мѣстности, въ первой указный надѣлъ 3 десятины, во второй 3 десятины 1,200 саж., въ третьей 4 десятины, въ четвертой 4 десятины 1,200 саж.,-- все это при 338 ч. на кв. милю. Въ черноземной полосѣ назначенъ 6 десятинный надѣлъ въ губерніи Самарской,-- въ Бузулукскомъ уѣздѣ, гдѣ 781 чел. на квад. милю, въ Николаевскомъ, гдѣ 487 чел. на кв. м., въ Пермской -- въ Красноуфимсконъ, гдѣ 401 ч. на к. м.",-- 5 десятинный надѣлъ въ Самарской -- въ Бугульминскомъ, гдѣ 957 ч. на к. м., въ Бугурусланскомъ, гдѣ 814 ч. на к. м., въ Самарскомъ, гдѣ 810 ч. на к. м., и Ставропольскомъ, гдѣ 944 ч. на к. м., въ Пермской -- въ Екатеринбургскомъ, гдѣ 640 ч. на к. м., въ Ирбитскомъ, гдѣ 534 ч. на к. ы, въ Осинскомъ, гдѣ 467 ч. на к. м., и въ Шадринскомъ, гдѣ 828 ч. на к. м. Въ не-черноземной полосѣ: 5 десят. надѣлъ въ Вологодской губ. въ у. Кадниковскомъ, гдѣ 468 ч. на к. м., въ Костромской -- въ Буйскомъ, гдѣ l, 139 ч. на к. м., въ Галичскомъ, гдѣ 1,176 ч. на к. м., въ Нижегородской -- въ Васильевскомъ, гдѣ 1,518 ч. на к. м., въ Макарьевскомъ, гдѣ 533 ч. на к. м., въ Осташковскомъ, гдѣ 653 ч. на к. м., въ Ярославской -- въ Пошехонскомъ, гдѣ 933 ч. на к. х., въ Новгородской -- въ Боровичскомъ, гдѣ 678 ч. на к. м., въ Валдайскомъ, гдѣ 622 ч. на к м., въ Крестецкомъ, гдѣ 434 ч. на к. м., въ Новгородскомъ, гдѣ 582 ч. на к. м., въ Старорусскомъ, гдѣ 872 ч. на к. м., въ Череповецкомъ, гдѣ 754 ч. на к. м.;-- 6 десят. надѣлъ въ Костромской -- въ Варнавинскомъ, гдѣ 443 ч. нак. м., въ Макарьевскомъ, гдѣ 530 ч. на к. м., въ Солигаличскомъ, гдѣ 740 ч. на к. м., въ Чухломскомъ, гдѣ 699 ч. на к. м.,-- 7 дес. надѣлъ въ Новгородской -- въ Кириловскомъ, гдѣ 373 ч. на кн. м.} Та самая область, которая считалась такою многоземельною, когда нужно было надѣлять помѣщиковъ, вдругъ, наперекоръ очевидности, стала страдать малоземеліемъ, когда нужно было надѣлять крестьянъ. Въ Войскѣ Донскомъ, гдѣ деньги такъ дороги и земля такъ дешева, крестьянинъ вынужденъ платить за десятину столько же оброку, сколько платилось въ мѣстахъ менѣе многоземельныхъ за десятину и двѣ трети и сколько платилъ крестьянинъ тамъ, гдѣ было втрое меньше пахотныхъ земель; мѣстами его оброкъ превышалъ въ сорокъ разъ поземельную ренту. Послѣ всего этого пусть читатель самъ разсудитъ, нужно ли для регулированія поземельныхъ отношеній представительство отъ земледѣльцевъ или достаточна административная дѣятельность чиновниковъ...