Когда вамъ весною случится ѣхать по большому сибирскому тракту изъ Тюмени (Тобольской губерніи) въ Иркутскъ, то вамъ постоянно будутъ встрѣчаться люди жалкаго, оборваннаго вида, смиренные, какъ только можно быть смиреннымъ. Они каждому низко кланяются, и если вы спросите ямщика, что это за люди? онъ вамъ отвѣтитъ коротко: "бродяжки". Спросите подобнаго человѣка въ тюрьмѣ, за что онъ судится, онъ никогда не скажетъ вамъ "за бродяжество", а скажетъ "за отлучку" -- онъ стыдится своего положенія, онъ не бродяга, а "отлучившійся". Если человѣкъ идетъ по большой дорогѣ, по направленію отъ Иркутска къ Тюмени, и кланяется, то это навѣрное бродяга. Дайте ему денегъ, обласкайте его, онъ вамъ разскажетъ откровенно, какъ онъ бѣжалъ изъ каторги, потому что тамъ будто -бы пища плохая, работа тяжелая и начальство стало притѣснять, онъ вамъ покажетъ и свои клейма, если они у него есть, и разскажетъ, какъ онъ надѣется ихъ вывести. Спросите потомъ въ первой деревнѣ, сколько подобныхъ бродягъ проходитъ у нихъ? вамъ отвѣтятъ -- много, въ иной день человѣкъ пятьдесятъ. Всѣ эти бродяги пробираются въ Россію; кромѣ того, въ Сибири не на однихъ золотыхъ промыслахъ, но на всѣхъ работахъ есть бродяги; бродяги живутъ въ работникахъ, и въ селеніяхъ у земледѣльцевъ, и въ производствахъ въ большомъ размѣрѣ, ихъ можно встрѣтить караульными на пасекахъ, въ пустынной тайгѣ и въ самыхъ многолюдныхъ мѣстахъ: они также незамѣтно скрываются среди людской толпы, какъ и среди непроницаемаго мрака. Можетъ быть, меньшая половина этихъ безпаспортныхъ бѣжала изъ восточной Сибири, значительная часть изъ нихъ пришла изъ Россіи и, можетъ быть, никогда не была въ тюрьмахъ и острогахъ. Бѣгло-каторжный, имѣющій свой собственный домъ и живущій въ немъ тридцать или сорокъ лѣтъ, весьма обыкновенное явленіе. Наконецъ, пусть не думаютъ, что бродяжество есть исключительная особенность Сибири. Правда, что въ Пермской губерніи весьма строго обходятся съ бродягами изъ Сибири и стараются не пропускать ихъ въ Россію, но они легко обходятъ нетолько эти затрудненія, но и самую губернію. Оттуда они проходятъ не только въ восточную и среднюю Россію, но и въ Петербургъ. Впрочемъ, Россія вовсе не нуждается въ сибирскихъ бродягахъ, у ней своихъ много; многія мѣстности, и часто такія, въ которыхъ всего болѣе развита промышленность, кишатъ бродягами. На офиціальномъ языкѣ это происходитъ отъ развитія зла пристанодержательства, въ дѣйствительности же этимъ пристанодержателямъ иногда и въ голову не приходитъ, что они преступники; они просто пользовались дешевою работою. Какъ много бродягъ въ Россіи и даже въ Петербургѣ -- это можно легко видѣть изъ того, что каждый разъ, когда, по какому-нибудь случаю, полиція захватывала на улицѣ толпу или дѣлала обыскъ въ домѣ съ многочисленными обитателями, непремѣнно въ числѣ захваченныхъ оказывалось нѣсколько бродягъ. Читатель, прочитывающій газеты, вѣроятно помнитъ нѣсколько подобныхъ случаевъ. Изъ всего этого видно, что бродяги въ Россіи -- это значительный классъ работниковъ, судьбы котораго должны бы были обратить на себя вниманіе общества; еслибы столько бревенъ гнило, сколько тутъ людей погибаетъ, и въ такомъ случаѣ слѣдовало бы серьезно объ этомъ подумать. Скажемъ нѣсколько словъ о судьбахъ бродяги, объ его нравственномъ настроеніи и его страданіяхъ, и, конечно, начнемъ съ тюремнаго замка.
1. Содержащіеся узники должны довольствоваться, на основаніи закона, пищею хорошаго качества, но умѣренною.
5. Арестантамъ, трудящимся для собственныхъ нуждъ по замку и въ видахъ искорененія праздности, никакого особаго улучшенія въ пищѣ не полагать.
(Табель о родѣ пищи и о количествѣ припасовъ, потребныхъ на приготовленіе оной: для продовольствія арестантовъ.)
Каковы бы ни были причины бродяжества и хотя много бродягъ кончаютъ свою жизнь никогда не видавъ тюрьмы, однакоже столько ихъ проходитъ чрезъ тюремныя стѣны, и тюрьма имѣетъ такое важное вліяніе на нравственное состояніе бродяги, что тюремную его жизнь никакъ нельзя оставить безъ вниманія. я не буду говорить о томъ вліяніи, которое оказываетъ тюрьма въ качествѣ орудія для прекращенія преступленій -- это дѣло криминалистовъ, я буду говорить о томъ вліяніи, которое тюрьма оказываетъ на человѣка, въ качествѣ работника. Человѣкъ, у котораго преступная дѣятельность составляетъ существо его жизни -- величайшая рѣдкость: люди же, которыхъ жизнь наполняется работой, составляютъ громадное большинство, и всякое существенное вліяніе на эту работу,-- дѣло первостепенной важности. Жизнь работника -- это борьба, въ которой онъ тѣмъ болѣе выиграетъ, чѣмъ болѣе онъ въ ней обнаружить ума и мужества; отъ исхода этой борьбы зависитъ нетолько его судьба, но судьба цивилизаціи и богатство всего общества. Если въ Англіи богаты лордъ и купецъ, то они этимъ обязаны англійскому рабочему, который имѣлъ столько ума и мужества, что не соглашался работать за низкую заработную плату. Пока русскій работникъ будетъ плохо питаться, до тѣхъ поръ невозможно развитіе въ Россіи земледѣлія и русское дворянство будетъ бѣдно; если этотъ работникъ улучшитъ свой обѣдъ прибавкой одной осьмнадцатой фунта мяса въ день, то потребуется увеличеніе земледѣльческихъ произведеній по цѣнности своей превышающее всю цѣнность нашей заграничной хлѣбной торговли. Если онъ будетъ выпивать по одной лишней рюмкѣ вина въ день, то увеличеніе его потребленія будетъ значительнѣе всей цѣнности товаровъ, ввозимыхъ въ Россію изъ-заграницы. Ни земледѣліе, ни промышленность не могутъ питаться потребленіемъ высшихъ классовъ, и до тѣхъ поръ, пока не увеличится потребленіе рабочаго класса, и образованная часть общества будетъ бѣдна, не предпріимчива и невѣжественна. Всѣ части общества одинаково заинтересованы въ увеличеніи заработковъ рабочаго класса, потому что отъ этого зависитъ ихъ общее благополучіе, увеличеніе же заработковъ рабочаго класса прямо пропорціонально развитію въ немъ ума и мужества; упадокъ этихъ качествъ имѣетъ неминуемымъ своимъ послѣдствіемъ развитіе въ немъ раболѣпія, самоуниженія и бѣдности. Общество должно стараться устранять все, что можетъ порождать въ работникѣ эти качества. Пока работникъ свободенъ, пока онъ торгуется о заработной платѣ, пока онъ смотритъ въ оба, чтобы его не обсчиталъ хозяинъ или его управляющій, пока онъ напрягаетъ всѣ силы своихъ способностей, чтобы избѣгнуть когтей кулака и міроѣда, при торговлѣ своимъ земледѣльческимъ трудомъ и своими земледѣльческими произведеніями, жизнь, при мало-мальски сносномъ соціальномъ положеніи, скорѣе способствуетъ развитію въ работникѣ ума и характера, чѣмъ уничтоженію ихъ. Успѣхъ въ борьбѣ внушаетъ къ нему уваженіе въ его сферѣ, неудача влечетъ за собою пренебреженіе со стороны товарищей. Страсти въ немъ разгораются тѣмъ сильнѣе, чѣмъ большаго благосостоянія работникъ можетъ достигнуть въ случаѣ успѣха. Въ степяхъ восточной Россіи работникъ смотритъ довольно апатично на свою бѣдность, въ промышленныхъ губерніяхъ бѣдный работникъ -- это несчастный и горькій страдалецъ; въ лохмотьяхъ, голодный, онъ долженъ переносить высокомѣрное презрѣніе своего товарища, который, можетъ быть, нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ былъ такой же бѣдняга, какъ онъ, а теперь проводитъ мимо него свою жену въ шелковомъ платьѣ со шлейфомъ. Въ этой борьбѣ горькое чувство неудовлетворенныхъ потребностей и безнадежное отчаяніе, порожденное слабостью ума и характера, толкаютъ на путь преступленій и приводятъ къ тюрьмѣ. У насъ почти половина преступниковъ -- воры {Преступленія, которыя у насъ совершаются изъ корыстныхъ побужденій, составляютъ около четырехъ пятыхъ всѣхъ преступленій.}; я начертаю путь въ тюрьму, которымъ идутъ два вора, изъ двухъ крайнихъ слоевъ рабочаго класса, очерчу, среди степныхъ земледѣльцевъ, характерную фигуру конокрада, а въ городахъ -- обыкновеннаго вора. Конокрадъ въ восточной Россіи, это сказочный герой, который воспламеняетъ воображеніе мѣстныхъ жителей, точно также, какъ разсказы о лѣшихъ и водяныхъ. Знаменитые конокрады послѣ смерти выростаютъ до величины какихъ-то героевъ и великановъ. Существуютъ семейства, гдѣ старшій слыветъ изъ рода въ родъ главою конокрадовъ; онъ еще до смерти дѣлается предметомъ разныхъ басенъ и дѣйствующихъ на воображеніе разсказовъ. Про одного разсказывали, напр., что онъ для воровскихъ своихъ похожденій укаталъ дорогу черезъ лѣса и горы, на разстояніи двухъ сотъ верстъ, которая не заходила ни въ одну деревню, и дѣйствительно отъ его дома начиналась дорога, которая носила многозначащее названіе воровской. Большія связи конокрадовъ, изумительная быстрота, съ которою они препровождаютъ лошадей изъ одной мѣстности въ другую,-- поразительны; что лошадь продается за триста и болѣе верстъ -- это дѣло весьма обыкновенное; случается, что лошадь, которая похищена ночью, въ полдень оказывается проданною за восемьдесятъ верстъ уже въ третьи руки и на нее выданы полиціею документы. Знаменитые въ окрестностяхъ конокрады пользуются значительнымъ благосостояніемъ и никогда не сидятъ въ тюрьмѣ; мало этого, ихъ положеніе совершенно безопасно, и они не подвергаются ни малѣйшему риску увидать тюремныя стѣны. Еслибы этотъ рискъ явился, они тотчасъ перенесли бы свою дѣятельность на другіе предметы; какая нужда зажиточному человѣку рисковать для пустяковъ. Я дошелъ до того момента, гдѣ начинается горькая, драматическая подкладка. Знаменитый конокрадъ, славный своими связями и быстротою, съ которою онъ можетъ провождать краденую лошадь за сотни верстъ,-- это не воръ, а міроѣдъ, это самый безчеловѣчный изъ міроѣдовъ,-- онъ сосетъ самую горькую нужду и заставляетъ покупать свои милости счастьемъ жизни цѣлаго семейства. Ночныя похожденія выпадаютъ на долю какого-нибудь бѣднаго родственника или сосѣда. Послушайте, какъ говоритъ конокрадъ о бѣдномъ; суровость его рѣчи, его энергическая безжалостная фигура напомнятъ вамъ великихъ притѣснителей человѣческаго рода. Для того, чтобы бѣднякъ дѣлалъ такъ, какъ онъ желаетъ, онъ долженъ быть такъ униженъ, какъ только можно быть униженнымъ, пригнутъ къ землѣ; онъ долженъ чувствовать себя въ безжалостной желѣзной рукѣ, которая его раздавитъ и не почувствуетъ при этомъ ничего -- конокрадъ это знаетъ и иногда въ величественной суровости обращенія не уступитъ восточному вельможѣ. Бѣднякъ воруетъ нерѣдко изъ одной угодливости, чтобы обезпечить себѣ помощь конокрада въ день голода или уплаты податей, за краденую лошадь ему случается получить въ награду пару лаптей. Конокрадъ не воруетъ лошадей, онъ и не продаетъ ихъ, это менѣе опасное дѣло выпадаетъ на долю людей, находящихся въ нѣсколько лучшемъ положеніи, чѣмъ воры; все дѣло конокрада -- препровождать добычу. Онъ беретъ дань съ вора, онъ беретъ ее и съ обокраденнаго; его извѣстность привлекаетъ къ нему просителей объ отысканіи ворованныхъ лошадей, онъ беретъ съ нихъ деньги и, конечно, обманываетъ. Чаще всего воръ -- жертва нужды и слабости воли, онъ рискуетъ счастьемъ своей жизни, чтобы набивать кошелекъ богатаго негодяя, но бываетъ и жертвой слабости другаго рода. Въ отдаленныхъ селахъ эта слабость исключительно -- пьянство; масса нашего рабочаго населенія такъ бѣдна, что пьянствовать для нея рѣшительно невозможно. Въ глухихъ мѣстахъ большинство крестьянъ можетъ напиваться, на свой счетъ, не болѣе двухъ разъ въ году. При такой рѣдкости вина, оно имѣетъ для крестьянина неотразимую прелесть; лишь только онъ разбогатѣетъ, онъ начинаетъ пьянствовать безъ мѣры и это пьянство служитъ величайшимъ соблазномъ для всякой души. Безчувственный эгоистъ и трусъ оставляетъ голоднымъ свое семейство, тиранитъ свою жену и продаетъ ея вещи, болѣе добродушный посѣщаетъ помочи и въ окончательномъ результатѣ опять-таки разоряетъ свое семейство. Этимъ объясняется сильное распространеніе помочи въ многоземельныхъ странахъ и легкость, съ которою тамъ путемъ помочей наживаются богатые. Избалованный помочами, этимъ злымъ орудіемъ міроѣдства, лихачъ опускается все больше, ему ѣсть нечего, подати нечѣмъ платить, а тутъ еще выпить хочется. Въ несчастную минуту ему удается украсть пару лошадей и онъ станетъ лицомъ къ лицу съ міроѣдомъ совсѣмъ другаго полета, съ конокрадомъ, который не выпуститъ его изъ своихъ когтей, пока не сдѣлаетъ его жильцомъ тюрьмы и Сибири. Конокрадъ отъ него лошадей не приметъ, а приметъ неизвѣстный ему человѣкъ и онъ получитъ за нихъ штофъ водки; несмотря на горькую минуту разочарованія, эти люди обыкновенно такъ легкомысленны, что, подъ вліяніемъ дѣйствующихъ на нихъ интригъ, они повторяютъ свои попытки до тѣхъ поръ, пока не попадутъ въ Сибирь. Въ губернскихъ городахъ и въ столицахъ кадръ воровства составляютъ лица, которые никогда не бываютъ въ тюрьмахъ и въ острогахъ. Это -- прислуга достаточныхъ и богатыхъ домовъ и люди, находящіеся близко къ деньгамъ и товарамъ. Ихъ пріемы извѣстны: вещь берется незамѣтно, въ случаѣ опасности возвращается и продается только когда уже нѣтъ никакой опасности; извѣстно также, что воровство это такъ распространено, что на него смотрятъ какъ на прибавокъ къ заработной платѣ, и мѣсто цѣнится нетолько по содержанію, которое получаетъ работникъ, но и потому, сколько тутъ можно украсть. Такимъ образомъ дѣлается возможнымъ довольно значительный и безопасный торгъ ворованными вещами. Одинъ весьма опытный въ этомъ отношеніи человѣкъ увѣрялъ меня, что въ столицахъ любой половой, да всякій торговецъ въ извѣстныхъ рядахъ, купятъ краденую вещь, потому выгодно, замѣчалъ онъ простодушно; въ извѣстныхъ мѣстахъ эта торговля имѣетъ такое вліяніе на цѣны, что даже нельзя торговать, не покупая краденыхъ вещей. Подобные же отзывы мнѣ приходилось слышать и о мелочной мѣщанской торговлѣ въ нѣкоторыхъ губернскихъ городахъ. Какъ ни безнравственна подобная эксплуатація слабыхъ сторонъ соціальнаго быта, но люди, которые увеличиваютъ такимъ образомъ свои доходы, обнаруживаютъ умъ, самообладаніе и силу воли; каждый изъ нихъ остановится тамъ, гдѣ начнется опасность и гдѣ игра не будетъ стоить свѣчъ; тутъ повторяется тоже, что бываетъ между взяточниками, наживающими себѣ состоянія преступными путями.
Чѣмъ быстрѣе развивается промышленность въ какой-нибудь мѣстности, чѣмъ размашистѣе вертится колесо фортуны, тѣмъ больше ума и самообладанія нужно работнику для того, чтобы держаться постоянно на одномъ уровнѣ, тѣмъ ниже онъ можетъ пасть, и работникъ, который сегодня возбуждалъ зависть своихъ товарищей, можетъ черезъ нѣсколько мѣсяцевъ очутиться на мостовой, умирающимъ съ голоду. По душевному своему настроенію, работникъ въ промышленныхъ центрахъ похожъ на человѣка, который идетъ по краю пропасти, въ которую незримыя силы постоянно стараются его свергнуть. Прислушайтесь къ ропоту рабочаго въ столицахъ или въ центрахъ промышленности по Волгѣ; страстная раздражительность его жалобъ тотчасъ покажетъ вамъ, какъ трудно ему держаться на своемъ мѣстѣ, какъ опасно его положеніе. Его потребности развиваются легко и быстро и лишь медленнымъ шагомъ идутъ за ними средства къ удовлетворенію; мудрено ли послѣ этого, что у него часто не хватитъ самообладанія, чтобы остановиться на грани безопасной безнравственности, и онъ попадаетъ въ тюрьму, иногда, можетъ быть, только потому, что онъ встрѣтился съ героемъ воровства, который ему разсказалъ о купцахъ, которые ѣздятъ по ярмаркамъ для торговли воровскими вещами и наживаютъ большія состоянія, и представилъ ему прелести воровства въ самыхъ заманчивыхъ краскахъ. Изъ числа всѣхъ воровъ, итого рода воры попадаются всего чаще въ тюрьму; это нетолько почти заурядъ лица безхарактерные, но по большей части глупые и вообще слабые головою. Нѣкоторые изъ нихъ такъ ограниченны, что они не могутъ идти, безъ посторонней помощи, далѣе того преступленія, которому ихъ научили ~~ это какъ машина, заведенная на извѣстный ладъ. Даже убійцы ради воровства почти всегда безхарактерные люди, которымъ, вслѣдствіе ихъ легкомыслія и безхарактерности, чрезвычайно трудно было жить и которые, ради пустой прибыли, рискнули счастьемъ своей жизни. Значительная часть тюремнаго населенія, и именно единственная часть, на которую тюрьма можетъ имѣть дѣйствительное вліяніе -- это люди безхарактерные, люди, которыхъ жизнь привела въ тюрьму потому, что имъ недоставало ума и силы воли, чтобы вынести ея бремя. Какъ же дѣйствуетъ на подобнаго человѣка тюрьма?
Сдѣланная въ заголовкѣ выписка изъ табели показываетъ, чего стараются достигнуть тюремнымъ заключеніемъ. Тюрьма должна быть страшна, поэтому въ ней должно быть хуже, чѣмъ на волѣ. Дѣйствительно, первый шагъ въ тюрьму производитъ на преступника ужасающее впечатлѣніе. Если онъ пойманъ съ поличнымъ, то его бьютъ, иногда весьма жестоко. до совершеннаго безчувствія, и потомъ арестуютъ при полиціи или при волости. Тутъ онъ помѣщается въ холодной комнатѣ, которая или вовсе не отопляется, или отопляется весьма плохо, одежды ему не отпускается, хоть погибай отъ мороза, ищи тоже никакой. Такъ преступникъ проводитъ иногда три недѣли и болѣе. Если вамъ въ губернскомъ или уѣздномъ городѣ случится идти мимо части или полиціи, и вы за рѣшетками увидите, людей, просящихъ милостыню -- подайте имъ, между ними есть такіе, которые нѣсколько сутокъ не ѣли. Дрожа отъ холода, лишенный силъ отъ недостатка пищи, несчастный, избитый преступникъ сидитъ на грязномъ полу своей сырой конуры и иногда плачетъ, какъ ребенокъ. Завизжитъ замокъ, войдутъ люди, коротко и сурово обойдутся они съ нимъ и пустятъ голоднаго въ походъ; иногда на разстояніи ста верстъ и болѣе онъ отправляется безъ пищи, т. е. до перваго тюремнаго замка или до первой пересыльной тюрьмы, гдѣ есть чиновное начальство. Ему скверно, невыносимо скверно, а некому пожаловаться, негдѣ искать защиты, онъ чувствуетъ надъ собою какую-то невидимую, желѣзную руку, какую-то безжалостную, но неодолимую силу {Помѣщенія при полиціяхъ губернскихъ городовъ иногда довольно обширны, но грязны и часто весьма сыры; при частяхъ и въ особенности въ уѣздныхъ городахъ малы и иногда безъ всякой мебели, такъ что въ нихъ ничего нѣтъ, кромѣ стѣнъ и полу. Въ Сибири и въ Россіи я вездѣ встрѣчалъ то же положеніе; исключеніе нашелъ въ немногихъ мѣстахъ, напримѣръ въ Петербургѣ. Тутъ помѣщенія при полиціяхъ обширны, въ камерахъ нары, народъ валяется на полу только въ случаѣ тѣсноты; женщины отдѣлены отъ мужчинъ, помѣщенія топятся болѣе или менѣе достаточно и арестованный не можетъ голодать болѣе сутокъ, потому что каждый день изъ тюремнаго комитета посылается ему пища; на чистоту въ этихъ помѣщеніяхъ, впрочемъ, нельзя пожаловаться -- въ Петербургѣ рѣдкій работникъ живетъ такъ грязно, а клоповъ, блохъ и вшей такое множество, что при большемъ числѣ арестантовъ, даже не изнѣженному работнику спать положительно невозможно. Тоже я видѣлъ въ большихъ городахъ, напримѣръ въ Казани. Только въ подобныхъ городахъ это первое заключеніе не служитъ для арестанта школою смиренія. Въ Петербургѣ онъ принимается арестантами съ радушіемъ, ему иногда бываетъ очень весело и онъ нерѣдко переходитъ въ тюрьму съ мыслью, что тамъ вовсе не такъ плохо, какъ онъ полагалъ. Въ Казани, въ полицейскомъ помѣщеніи каждый вечеръ было веселье, пѣсни и пляска.}. При свойственномъ ему малодушіи, онъ впадаетъ въ совершенное отчаяніе и тысячу разъ проклинаетъ свой поступокъ. Онъ является въ стѣнахъ тюрьмы запуганнымъ, униженнымъ и готовымъ заискивать у всякаго арестанта, и арестанты въ самомъ скоромъ времени завладѣваютъ всѣмъ его существомъ: они для него власть, которой онъ всего болѣе боится, они же его покровители и учителя уголовнаго права, которое ему такъ необходимо. Въ самомъ скоромъ времени, съ нимъ происходитъ замѣчательная метаморфоза. Ужасное впечатлѣніе первоначальнаго ареста уже забыто, и, несмотря на всѣ неудобства и непріятности тюремной жизни, арестантъ начинаетъ замѣчать, что онъ никогда въ своей жизни не чувствовалъ себя до такой степени спокойнымъ и счастливымъ, какъ въ тюрьмѣ. Посадите его въ одиночное заключеніе, увеличьте страданія тюремной жизни до такой степени, что арестантъ будетъ умирать въ ней медленною смертью -- будетъ тоже. Въ доказательство я могу привести то, что арестанты жалѣютъ объ отмѣнѣ прежняго пѣшаго путешествія въ Сибирь; эта ужасная система, отъ которой они гибли какъ мухи, однакоже, нравится имъ болѣе современной только потому, что она дѣлала ихъ жизнь въ тюрьмѣ болѣе продолжительною. Для человѣка безхарактернаго самое тяжкое, что можетъ быть -- это борьба съ жизнью. Въ тюрьмѣ онъ чувствуетъ себя беззаботно и легко, ему нечего думать о завтрашнемъ днѣ, онъ не можетъ его ни улучшить, ни ухудшить; дѣйствительность не стоитъ кругомъ его живымъ упрекомъ въ глупости и въ безхарактерности, своей презрительной улыбкой не возбуждаетъ его страстей и не заставляетъ его очертя голову кидаться въ опасность. Онъ бѣденъ, правда, и жалокъ, но и всѣ кругомъ его бѣдны и жалки; ему легко среди этого равенства; обманывая въ мелочахъ бдительность начальства, онъ можетъ легко заслужить всеобщее уваженіе; то, что его погубило на волѣ, что такъ трудно достается въ жизни, обезпеченное положеніе и удовлетворенное тщеславіе, здѣсь предлагается даромъ. Ничто здѣсь ему не мѣшаетъ возвеличивать свое прошедшее до героическихъ размѣровъ. Съ голоду арестантская пища, можетъ быть, покажется ему превосходною, но изъ тщеславія онъ присоединится къ общему хору и будетъ ругать ее, а если дѣйствительно будетъ страдать отъ нея, то преувеличитъ свои страданія до крайней степени возможнаго {Пища въ тюремныхъ замкахъ, начиная отъ Петербурга и кончая Сибирью, съ большими или меньшими уклоненіями, одинаковаго качества; она такова, что большая часть рабочаго класса въ Россіи питается также, а иногда и хуже. Въ Петербургѣ и въ иныхъ мѣстахъ въ провинціи ржаной хлѣбъ отпускается по вѣсу, въ провинціи встрѣчается хлѣбъ и лучше испеченый и лучшаго качества. Въ другихъ мѣстахъ даютъ столько хлѣба, сколько арестантъ можетъ съѣсть, и не позволяютъ брать съ собою отъ обѣда. Похлебка или пустая, безъ мяса, или въ ней плаваютъ кусочки жира и отдѣльныя волокна мяса, или снятки. Мнѣ весьма часто случалось ѣсть у рабочаго человѣка похлебку, которая по вкусу и питательности была гораздо хуже арестантской. Помѣщеніе состоитъ въ губернскихъ городахъ, по большей части, изъ болѣе или менѣе обширныхъ задъ въ каменномъ зданіи, съ нарами, но иногда и безъ наръ и тогда зала представляетъ видъ обширнаго сарая, гдѣ люди валяются на полу. Тамъ, гдѣ водворенъ порядокъ, тамъ женщины и мужчины помѣщаются совершенно отдѣльно, нетолько въ отдѣльныхъ зданіяхъ, но и на отдѣльныхъ дворахъ. Конечно, украдкою и тутъ имъ удается имѣть свиданія, но нельзя сказать, чтобы разврату давался полный разгулъ. На мужскомъ дворѣ помѣщаются секретные и пересыльные въ отдѣльныхъ зданіяхъ. Въ главномъ зданіи, въ камерахъ они размѣщены но роду преступленія, дѣти не отдѣлены отъ взрослыхъ. Впрочемъ, всѣ Noты раздѣленія не имѣютъ рѣшительно никакого значенія, потому что арестанты сходятся ни дворѣ и посѣщаютъ другъ друга. Дворъ чистый, полъ грязный, насѣкомыхъ иногда мною. Въ уѣздныхъ городахъ я видѣлъ и каменные и деревянные остроги, у иныхъ стѣны были снаружи и внутри выбѣлены и видъ чистый. Я видѣлъ такіе, въ которыхъ нары были въ нѣсколько ярусовъ, что имъ придавало весьма мрачный видъ; даже въ губернскихъ городахъ я встрѣчалъ бани съ землянымъ поломъ. Вообще тюремное помѣщеніе чаще производитъ на арестанта впечатлѣніе великолѣпное, чѣмъ унылое. Но вотъ наступаетъ зима; въ тюрьмѣ холодъ, сырость, отопленіе самое недостаточное, согрѣться негдѣ. Мало найдешь такихъ арестантовъ, которые въ Noтомъ отношеніи терпѣли на волѣ больше неудобствъ, чѣмъ въ тюрьмѣ; я видѣлъ тюрьмы, гдѣ со стѣнъ и съ потолка постоянно капало и текло, какъ въ банѣ. Насчетъ одежды также плохо, иной сидитъ въ своей оборванной лопоти и мерзнетъ, какъ въ лѣсу.}. Скоро онъ пріучится къ ханжеству въ выраженіи своего неудовольствія. Здѣсь всѣ ругаютъ пищу, всѣ недовольны смотрителемъ и проклинаютъ его но причинамъ и безъ причинъ. Въ тоже время онъ видитъ, что, несмотря на горькій ропотъ, всѣ повинуются безпрекословно. Онъ скоро пойметъ, что тутъ много существуетъ орудій усмиренія: карцеръ, оковы, ручные кандалы, въ которыхъ нельзя развести рукъ болѣе, чѣмъ на два вершка. Вотъ ему первый урокъ тюрьмы: онъ пріучается роптать всегда и на все и никогда ничего не дѣлать для улучшенія своего положенія. Его безхарактерная и дряблая натура дѣлается еще болѣе безхарактерною и дряблою. Тюрьма въ Россіи -- это разсадникъ рабскихъ душъ. Развитіе преступниковъ у насъ точно также въ зародышѣ, какъ и развитіе цивилизаціи и промышленности; у преступниковъ существуютъ, правда, и свои легенды и свои пѣсни, но все это лишь зародыши въ сравненіи съ тѣмъ, что дѣлается, напримѣръ, въ Англіи, но зато же развитіе раболѣпія и безхарактерности въ полномъ цвѣту. Вся тюремная жизнь способствуетъ въ арестантѣ развитію этихъ первыхъ впечатлѣній, прежде всего -- совершенно праздная жизнь. Ничто не развиваетъ въ человѣкѣ въ такой степени безхарактерность, апатію, раболѣпіе и всѣ подлыя свойства, какъ беззаботная и праздная жизнь, жизнь, гдѣ умъ, сила воли, трудолюбіе и энергія -- качества совершенно излишнія. Положеніе несравненно менѣе зловредное лишало нужныхъ для жизни качествъ рабовладѣльцевъ всѣхъ временъ и всѣхъ странъ только посредствомъ развитія одной беззаботности. Я зналъ тюремныхъ начальниковъ, которые имѣли благородное намѣреніе развить въ арестантахъ трудолюбіе, но всѣ ихъ попытки были неудачны, они встрѣчали неодолимое препятствіе въ тѣхъ распоряженіяхъ, которыми требовалось непремѣнно, чтобы арестанты трудились безъ вознагражденія. Рабскій трудъ въ одиночномъ и въ какомъ угодно заключеніи точно также вреденъ, какъ и праздность, онъ заглушаетъ человѣка, дѣлаетъ его беззаботнымъ и безхарактернымъ. Если арестантъ заключенъ лѣтомъ, то тюрьма, съ ея вѣчною лѣнью и беззаботною праздностью, можетъ показаться ему раемъ. Наивному арестанту эта вѣчная праздность кажется сначала весьма заманчивою, но скоро даже самой апатической, самой привыкшей къ единообразію натурѣ надоѣстъ по горло видѣть все тѣ же стѣны и все тѣ же лица. Никакого развлеченья, ни выпить, ни поволочиться, ни разгуляться нельзя, хотя бы чаю выпить -- и того не удается; а кто пьетъ чай, кому удается, по временамъ, выпить, тотъ навѣрное привыкъ къ большему. Въ тюрьмѣ всѣ потребности сжимаются, всякій привыкаетъ къ неизвѣстнымъ для него ограниченіямъ, за исключеніемъ развѣ самыхъ несчастныхъ бѣдняковъ. При свойственномъ ему легкомысліи арестантъ давно уже позабылъ о гнетущей тягости для него свободной жизни, онъ позабылъ, почему сначала для него такъ легко текли беззаботные дни въ тюрьмѣ, онъ всею душею стремится теперь на волю, ему кажется, что за стѣнами тюрьмы его жизнь потечетъ, какъ по маслу. Но въ то время, когда его взглядъ на тюрьму совершенно измѣнился, тюрьма съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе разслабляетъ его нравственныя силы; питаясь тюремною премудростью бывалыхъ, онъ воображаетъ, что съ каждымъ днемъ пріобрѣтаетъ новыя, могучія средства для жизненной борьбы, и только на волѣ горькій опытъ убѣдитъ его, какъ низко онъ палъ. Жалко глядѣть на этихъ несчастныхъ людей, которые не имѣютъ ни малѣйшаго предчувствія о томъ, что они есть и что ихъ ожидаетъ. Нравственная слабость тихо, незамѣтно проникаетъ все его существо. Въ тюрьмѣ арестантъ привыкаетъ смотрѣть на себя, какъ на послѣдняго, самаго униженнаго изъ смертныхъ; что не нужно никому, что другой постыдился бы ѣсть или носить, то еще довольно хорошо для него; онъ самъ называетъ себя несчастнымъ и всегда готовъ унижаться, кланяться и просить. Для него пріобрѣсти что-нибудь -- это верхъ блаженства. Тюрьма -- это школа дешеваго труда; только рабы способны трудиться изъ такихъ ничтожныхъ выгодъ, изъ которыхъ трудится арестантъ. я встрѣчалъ арестантовъ, которые трудились мѣсяцъ, чтобы пріобрѣсти тридцать копѣекъ, за день труда приходилась копѣйка. За цѣлый мѣсяцъ труда ему удавалось одинъ разъ выпить. Я видѣлъ арестанта, который трудился цѣлый годъ и копилъ все, что онъ вырабатывалъ -- онъ скопилъ въ годъ пять рублей. Когда человѣкъ въ жизни своей не имѣетъ никакого другаго развлеченія, кромѣ отпиранья и запиранья камеры, въ которой онъ находится, тогда немудрено, что онъ трудится для достиженія такихъ ничтожныхъ выгодъ. Нерѣдко онъ трудится такимъ образомъ надъ фальшивою ассигнаціею и для какихъ-нибудь двадцати пяти копѣекъ, онъ готовъ сдѣлать себя несчастнымъ на многіе годы; та самая безхарактерность, которая привела его въ тюрьму, достигаетъ высшей степени развитія, къ какому она способна -- онъ дѣлается человѣкомъ совершенно негоднымъ для жизни, человѣкомъ, котораго жизнь будетъ такъ давить, что ему останется одно спасенье въ тюрьмѣ. Это общая участь всѣхъ слишкомъ сильныхъ мѣръ, онѣ приводятъ вовсе не къ тому, къ чему слѣдовало бы придти. Если человѣкъ, который совершитъ преступленіе, получитъ хорошій урокъ, который убѣдитъ его, что поступать такимъ образомъ нетолько скверно, но и невыгодно, если онъ при этомъ сохранитъ всѣ свои силы и средства для жизни безъ нужды и униженій, то онъ, конечно, другой разъ не поддастся соблазну, точно также, какъ ямщикъ, который разъ загналъ лошадь для того, чтобы получить полтинникъ на водку, другой разъ никогда не будетъ такъ гонять свою тройку {Выше было показано, что три четверти преступленій есть плодъ дурно разсчитанныхъ выгодъ.}; но если, вмѣсто того, преступникъ совершенно уничтожается, то ему останется только переходить отъ преступленія къ преступленію, пока тюрьмы и каторги не измучатъ его до смерти. Жалуются, что тюрьма есть школа воровства. Пусть тюрьму устроиваютъ какъ угодно, пусть доведутъ въ ней одиночество до возможной для человѣка степени, она все будетъ школою воровства; воровской пропагандѣ не будетъ никакого противовѣса, и чѣмъ рѣже будутъ уроки, тѣмъ глубже они врѣжутся въ память. Создайте среди арестантовъ трудовую собственность, и чѣмъ тѣснѣе они будутъ жить вмѣстѣ, тѣмъ сильнѣе будетъ антиворовская пропаганда; уже въ настоящее время, тамъ гдѣ арестантамъ удается пріобрѣтать что-нибудь, они жестоко бьютъ воришекъ; цѣлая палата вступается за обворованнаго товарища, кидается на вора и такъ жестоко его истязаетъ, что его приходится спасать одиночнымъ заключеніемъ; я былъ свидѣтелемъ случая, гдѣ подобная кулачная пропаганда честности была ведена исключительно во имя принципа; обокраденный былъ слѣпой, служившій всеобщимъ посмѣшищемъ, и воръ никакъ не полагалъ, что онъ можетъ въ комъ-нибудь найти себѣ защитника, и онъ совершенно растерялся, когда со всѣхъ сторонъ на него посыпались удары и всякій торопился кулакомъ или ногою показать, что и онъ принимаетъ участіе въ общемъ дѣлѣ.
Униженный, забывающій съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе, что такое трудовая жизнь, арестантъ нравственно убаюкивается тюремною дисциплиною. Въ этой школѣ смиренія избѣгаютъ всего, что могло бы пробудить въ человѣкѣ энергію или привести кровь его въ волненіе; лишь только въ острогѣ компанія арестантовъ дѣлается значительнѣе, начинается запиранье днемъ и выпусканье по очереди на два часа, чтобы не было скопленья людей на дворѣ; всякія шумныя и веселыя игры запрещаются; лишь только гдѣ проявится слишкомъ много жизни, тотчасъ водворяется тишина. Съ рѣдкими исключеніями, острогъ представляетъ видъ монастыря. По двору, въ камерахъ, разсыпаны группы людей; одни плавно ходятъ взадъ и впередъ, другіе сидятъ группой мы стоятъ молча; изрѣдка видишь человѣка, который сидитъ и точитъ объ мостовую кость, чтобы сдѣлать изъ нея грошевое колечко, или группу играющихъ въ карты или въ шашки. Чтобы убѣдиться въ томъ, до какой степени тюрьма лишаетъ человѣка человѣческаго образа, до какой степени она его унижаетъ и дѣлаетъ неспособнымъ къ гражданской жизни, стоитъ сдѣлать нѣсколько наблюденій на этапахъ. Вотъ крестьянинъ, арестованный нѣсколько недѣль тому назадъ, онъ еще полонъ недавней жизненной борьбы, въ немъ бурно взволновались всѣ жизненныя страсти и опасенія. Въ оборваномъ полушубкѣ онъ цѣлый день лежитъ у дверей и переговаривается съ своею матерью. Я слушалъ его нѣсколько часовъ и не узналъ даже, въ чемъ его преступленіе и за что онъ тутъ сидитъ, но зато узналъ во всѣхъ подробностяхъ всю его домашнюю обстановку: я узналъ, что у него одна корова, лошадь съ жеребенкомъ, пять овецъ; узналъ и много лицъ изъ его села, степень ихъ годности и довѣрія, котораго они заслуживаютъ, отношеніе ихъ къ его семейству; наслушался сентенцій и практическихъ взглядовъ на сельское хозяйство. Сторожъ вяло отгонялъ его отъ дыры, и не замѣчалъ его смотритель: вѣдь и сторожъ живетъ среди житейской борьбы, вѣдь и у смотрителя есть жена, дѣти, житейскія заботы,-- всѣмъ оказались доступными его чувства, и я съ любопытствомъ наблюдалъ эти психологическія проявленія невольнаго сочувствія. Вотъ цѣлая толпа арестантовъ, просидѣвшихъ годъ, два и болѣе, съ ней можно просидѣть нетолько нѣсколько часовъ, но двѣ и три недѣли, и ничего не услыхать, кромѣ уголовнаго права, тюремной статистики и тюремной исторіи или пѣсни о побѣгѣ арестанта Ланеваго. Просидитъ этотъ крестьянинъ года два и онъ будетъ такой же, и онъ не будетъ существовать для жизни. Слушая этихъ людей, вы чувствуете, что для нихъ тюрьма замѣнила и семью, и друзей, и знакомыхъ, пожалуй и отечество, мудрено ли, если они такъ тяготѣютъ къ ней и на волѣ. Вотъ каково вліяніе тюрьмы. На основаніи свѣдѣній за 1863 годъ, въ этомъ году оправдано 250,707 человѣкъ {См. "Статистическій временникъ" 1866 года.}, обвиняемыхъ въ преступленіяхъ: въ теченіе поколѣнія это составило бы болѣе шести милліоновъ человѣкъ, почти десять процентовъ населенія. Сколько изъ нихъ будетъ жертвъ тюрьмы? Какіе-то результаты дастъ намъ новое судопроизводство? Дай Богъ, чтобы мы перестали видѣть то, что видали до сихъ поръ. Энергическія жалобы на долгое заключеніе оправдываемыхъ преступниковъ слышатся въ печати и тамъ, гдѣ введено новое судопроизводство. Что-то будетъ?
Для арестанта путешествіе по этапу есть самый счастливый эпизодъ въ его тюремной жизни. Тутъ кончается однообразіе тюрьмы и начинается жизнь относительно разнообразная и даже полная похожденій, а кромѣ того у арестанта являются деньги. При такихъ условіяхъ, раны, которыя ему дѣлаютъ цѣпи, простуда, которой онъ подвергается, ему ни по чемъ. Онъ идетъ, побрякивая цѣпями, верстъ двадцать или тридцать въ сутки, и затѣмъ приходитъ на этапъ. Этотъ этапъ, въ отдаленныхъ мѣстахъ, не болѣе, не менѣе, какъ убогая, черная, крестьянская изба, съ желѣзными рѣшетками; въ мѣстахъ болѣе бойкихъ это -- форменный домъ, состоящій изъ четырехъ небольшихъ комнатъ, обнесенный рвомъ. Тутъ арестантъ не подвергается особеннымъ страданіямъ отъ насѣкомыхъ и отъ холоду. Несчастливъ онъ только, когда ему придется съ малою компаніею ночевать на большомъ этапѣ: тутъ ему придется цѣлую ночь проходить взадъ и впередъ, не смыкая глазъ, дотого его обсыпятъ разныя насѣкомыя. Вотъ онъ попалъ на большой трактъ, его везутъ, то по желѣзной дорогѣ, то на пароходѣ, то тройками {Это распоряженіе то дѣлалось, то опять отмѣнялось -- не знаю, какъ теперь.}. Это путешествіе, которое привело бы въ неописанный ужасъ благовоспитаннаго путешественника, для него чуть не рай. Что бы сказалъ благородный путешественникъ, еслибы его помѣстили даже не на палубу, а въ семейную камеру; онъ входитъ въ низкую, темную каюту съ нарами, гдѣ вмѣсто оконъ щели, большая половина стеколъ разбита, въ окна, въ трубы дуетъ, негдѣ спастись отъ холода и сквознаго вѣтра; можно биться объ закладъ, что благородный путешественникъ черезъ сутки получитъ тутъ воспаленіе горла, а арестантъ говоритъ, что тутъ чудесно. Но онъ напрасно увлекается внѣшностью, онъ тоже человѣкъ и нерѣдко ему приходится платиться тяжкою простудою. Тоже его ожидаетъ и на этапахъ, въ этихъ обширныхъ, грязныхъ сараяхъ, съ выбитыми окнами. Можно судить, до чего опустился человѣкъ, для котораго подобное путешествіе кажется часто болѣе привлекательнымъ, чѣмъ трудовая и свободная жизнь. Послѣ этого отдыха, который арестанту иногда такъ дорого достается, начинается для него послѣдній періодъ смиренія -- каторга или арестантскія роты. Тутъ онъ уже не остается празднымъ, а принуждается къ безвозмездной, чисто рабской работѣ; развитіе безхарактерности и раболѣпія достигаетъ въ немъ своего крайняго предѣла. Онъ работаетъ часто тяжко, до изнуренія силъ, дотого, что у него дѣлается растяженіе жилъ на рукахъ и на ногахъ, и питается при этомъ иногда совершенно недостаточно; въ арестантскихъ ротахъ еще рѣже жалуются на недостаточную пищу, а изъ каторги слышны горькія жалобы. Теперь это уже болѣе не человѣкъ, это выжимки человѣка, существо затупленное, безъ характера и энергіи; въ немъ иногда осталось еще звѣрство, которое принимается за энергію по такой же ошибкѣ, по которой звѣрство сумасшедшаго въ теченіе столѣтій принималось за силу, пока наука не доказала упадокъ силъ тамъ, гдѣ находили ихъ увеличеніе. Когда въ послѣднее время въ нѣкоторыхъ мѣстахъ каторжный трудъ былъ замѣненъ свободнымъ, нѣкоторые начальники никакъ не умѣли справиться съ свободными работниками, они совершенно терялись, встрѣтившись съ относительно-энергическою личностью свободнаго человѣка: мнѣ неоднократно приходилось слышать желчныя жалобы на свободныхъ работниковъ и хвалебные гимны каторжнымъ. Когда у человѣка начинаютъ парализироваться душевныя силы, ему кажется, что онѣ увеличились до невѣроятія, онъ самъ себѣ представляется великимъ геніемъ и героемъ и чрезвычайно удивляется, когда его привозятъ въ сумасшедшій домъ; тоже самое происходитъ и съ каторжнымъ: чѣмъ ниже онъ падаетъ, тѣмъ болѣе ему кажется, что онъ пріобрѣлъ опытности и силы,-- и горько разочарованіе, которое его ожидаетъ при первой встрѣчѣ съ дѣйствительностью.
Школа смиренія увѣнчивается для бродяги -- въ бѣгахъ. Иной думаетъ, что онъ будетъ царь на волѣ, грозный и страшный для всѣхъ, но лишь только онъ потерялъ изъ виду стѣны тюрьмы и своихъ преслѣдователей, какъ убѣждается, что дѣйствительность вовсе не соотвѣтствуетъ его мечтамъ. Онъ полагалъ, что онъ будетъ страшилище для крестьянъ, а между тѣмъ горькій опытъ убѣдитъ его, что онъ боится крестьянина гораздо больше, чѣмъ крестьянинъ его. Тутъ положеніе то же самое, какъ между человѣкомъ и медвѣдемъ. Медвѣдь, кажется, страшный звѣрь, а между тѣмъ медвѣдь боится человѣка гораздо болѣе, чѣмъ человѣкъ медвѣдя {Когда медвѣдь гонитъ табунъ лошадей и табунъ этотъ увидитъ безоружнаго человѣка, онъ прямо летитъ къ нему и останавливается, медвѣдь испугается и не рѣшится продолжать преслѣдованіе.}, у медвѣдя умъ и воля слабѣе. Отчего медвѣдь боится человѣка болѣе, чѣмъ человѣкъ медвѣдя, спросилъ я однажды таежнаго жителя. Очень просто, отвѣчалъ онъ, человѣкъ охотится за медвѣдемъ, а не медвѣдь за человѣкомъ. Тоже можно сказать и о бѣгломъ; крестьянинъ ловитъ бѣглаго, а не бѣглый крестьянина. Иной разъ у бѣглаго голодъ трезвонитъ въ желудкѣ, а между тѣмъ нетолько взойти въ деревню и избу, но и увидѣть ее страшно. Скоро онъ придетъ въ такое душевное настроеніе, что онъ каждому крестьянину и каждому полицейскому въ городѣ готовъ поклониться нетолько въ поясъ, но и въ ноги, лишь бы оставилъ его въ покоѣ. Въ селахъ Сибири, какъ скоро бѣглые начинаютъ пошаливать, крестьяне тотчасъ дѣлаютъ облаву, а въ городахъ облавы дѣлаются систематически солдатами внутренней стражи. Этихъ облавъ бѣглые такъ боятся, что сами выдаютъ вора, лишь бы не довести до облавы. Въ теченіе лѣта бѣглый, съ нуждой и смиреніемъ, еще кое-какъ пробьется, а зимой ему жить въ такомъ положеніи вовсе невозможно, зимой странствующіе бѣглые исчезаютъ повсемѣстно, какъ будто сквозь землю провалились. Итакъ, бѣглый, какъ ни шатается лѣтомъ, а къ зимѣ ему крайне необходимо быть на мѣстѣ. Если онъ еще на сколько-нибудь остался человѣкомъ, тогда онъ найдетъ себѣ зимнюю работу, въ противномъ случаѣ, онъ добровольно пойдетъ снова въ острогъ. Съ пріисканіемъ работы у него начинается періодъ возрожденія. Мы видѣли его жизнь острожную и бродячую, посмотримъ теперь на рабочую.