Разсматривая природу человѣка, мы находимъ, что счастье каждой отдѣльной личности нетолько не находится въ противорѣчіи съ счастьемъ другихъ людей и вообще всего живущаго на землѣ, но что напротивъ между ними гармонія такого рода, что человѣкъ тѣмъ болѣе будетъ способствовать всемірному благополучію, чѣмъ усерднѣе онъ будетъ отыскивать свое собственное. Чтобы убѣдиться въ этомъ, нужно понять одно, что человѣкъ тѣмъ болѣе счастливъ, чѣмъ болѣе онъ силенъ, т. е. чѣмъ больше масса физическихъ и интеллектуальныхъ силъ, которыми онъ обладаетъ. Какъ бы ни была велика масса матеріальныхъ благъ, власти и пр. въ рукахъ человѣка, но онъ все-таки будетъ при равной удачѣ въ достиженіи своихъ цѣлей менѣе счастливъ, чѣмъ человѣкъ болѣе сильный. Или лучше сказать, въ массѣ равнымъ счастьемъ пользуются не тѣ люди, которые обладаютъ равнымъ богатствомъ и равною властью, а тѣ, которые имѣютъ равную физическую и душевную силу. Чтобы уяснить себѣ это, сравните день ученаго съ обыкновенными матеріальными средствами, но обладающаго рѣдкою душевною силою, и день женщины весьма богатой, но со слабыми душевными и тѣлесными способностями. Представьте себѣ, что нашъ ученый -- историкъ, что въ теченіе этого дня его заинтересовалъ эпизодъ изъ какого-нибудь великаго народа. Въ его воображеніи возникла грандіозная картина территоріи, растянувшейся на сто или на двѣсти тысячъ квадратныхъ миль, съ небомъ, которое надъ нею высится, съ морями, которыя ее окружаютъ. Передъ нимъ пестрая смѣсь ея обитателей съ ихъ нравами и чувствами, съ ихъ оригинально построенными городами и селами. Въ теченіе какого-нибудь десятка часовъ онъ пережилъ вмѣстѣ съ ними жизнь и страсти, волновавшія ихъ много лѣтъ, и вотъ онъ извлекъ изъ этого урокъ для человѣчества. Передъ его умственнымъ взоромъ все человѣчество съ его чувствами и особенностями, онъ взвѣшиваетъ и примѣриваетъ, какъ подѣйствуетъ урокъ, онъ заранѣе переживаетъ ту борьбу, которую возбудитъ эта идея и которая будетъ одушевлять милліоны сердецъ. Слабая барыня сначала проведетъ нѣсколько часовъ во снѣ и въ забытьи, въ теченіе этихъ часовъ ученый пережилъ уже длинный рядъ значительныхъ ощущеній. Барыня старается продолжить свой сонъ по-возможности; ничего не ощущать кажется для нея самымъ пріятнымъ препровожденіемъ времени. Наконецъ она встала и два съ половиною часа занимается туалетомъ. Это она дѣлаетъ не для того, чтобы произвести на кого-нибудь болѣе или менѣе сильное впечатлѣніе, ей уже тридцать лѣтъ и она никогда не была особенно хороша собою. Она занимается этимъ только по привычкѣ и чтобы какъ-нибудь убить время. Она растягиваетъ его до тѣхъ поръ, пока это занятіе не надоѣстъ ей безмѣрно; ея ощущенія при этомъ равняются опять-таки приблизительно ощущеніямъ сна, т. е. нулю -- она избавлялась только отъ скуки. Она вовсе не голодна, но опять-таки, чтобы избавиться отъ скуки, она пьетъ чай и ѣстъ какъ можно дольше. Послѣ этого она уже дѣйствительно начинаетъ скучать. Наконецъ на выручку является нѣсколько визитовъ, мелкихъ проявленій тщеславія и мелкихъ заботъ. Чтобы понять разницу между этими ощущеніями и ощущеніями, пережитыми въ тоже время ученымъ, стоитъ представить себѣ богатаго и интеллектуально сильнаго человѣка, напр. Наполеона, Мирабо, Фокса или Вашингтона, на мѣстѣ обоихъ сравниваемыхъ лицъ. Ощущенія барыни показались бы имъ такими жалкими и ничтожными, что они сочли бы себя несчастными, еслибы имъ пришлось ихъ переносить, а ощущенія ученаго подѣйствовали бы на ихъ душу точно также увлекательно. Я не буду продолжать, я не буду говорить о мигрени и разстройствѣ желудка, добытыхъ потребностью хотя что-нибудь ощущать, дѣло, я полагаю, достаточно ясно. Человѣкъ никоимъ образомъ не можетъ развить объемъ своихъ ощущеній, а слѣдовательно и размѣры своего счастья, далѣе объема своихъ силъ; если онъ хочетъ это сдѣлать, то онъ долженъ сначала увеличить свою силу -- и наоборотъ, какъ скоро у человѣка существуетъ извѣстный размѣръ силъ, то онъ непремѣнно найдетъ имъ соотвѣтствующее количество ощущеній. Мы видимъ, что сильные люди, родившіеся въ бѣдности, вырабатывали изъ себя великихъ художниковъ, писателей, ученыхъ и государственныхъ людей и такимъ образомъ создавали для своей жизни грандіозную массу ощущеній, совершенно недоступную богатымъ и слабосильнымъ людямъ. Богатый старикъ точно также будетъ жить проблесками, какъ и всякій другой старикъ, три четверти его жизни будетъ проходить въ забытьи, и онъ будетъ, какъ и всякій равносильный ему, получать именно столько впечатлѣній, насколько у него осталось силъ. Впечатлѣнія, для произведенія которыхъ употреблены громадныя массы труда, будутъ производить въ немъ только такую же досаду, какую они произведутъ во всякомъ равномъ ему по силамъ старикѣ въ тѣхъ случаяхъ, когда у нихъ организмъ будетъ работать съ трудомъ и порождать ворчливое настроеніе. Если отбросить угнетенныхъ нуждою, то всѣ равносильные старики окажутся въ массѣ одинаково счастливыми, потому что они ни на одну іоту не способны нетолько прибавить или убавить своей впечатлительности, но и ни одного разу не способны сдѣлать, чтобы впечатлѣнія произвели на нихъ благопріятное дѣйствіе въ то время, когда состояніе ихъ организма принуждаетъ ихъ принимать брюзгливо. Все это ясно видно, когда старикъ сходится съ молодымъ и полнымъ силы субъектомъ. Молодая женщина тяготится старикомъ при самой богатой обстановкѣ и отдыхаетъ въ обществѣ молодаго любовника даже въ самомъ бѣдномъ помѣщеніи, по той простой причинѣ, что ея способность къ впечатлѣніямъ, т. е. сила, несравненно значительнѣе и что при этой силѣ она предоставленная себѣ испытаетъ несравненно болѣе счастья при самыхъ умѣренныхъ средствахъ, чѣмъ при самыхъ значительныхъ, если мѣра этихъ впечатлѣній, т. е. этого счастья, должна идти въ уровень съ мѣрой слабаго старика. Хорошее и дурное вино будетъ до тѣхъ поръ производить на человѣка одинаковое впечатлѣніе, пока онъ не разовьетъ свой вкусъ, т. е. пока онъ не увеличитъ свою силу.
Уяснивъ себѣ такимъ образомъ, что размѣры счастья обезпеченнаго человѣка соотвѣтствуютъ не степени его матеріальныхъ средствъ, а размѣрамъ его силъ, мы постараемся понять, какія самыя дѣйствительныя средства въ рукахъ человѣка, чтобы увеличить это счастье. Если человѣкъ будетъ, въ этомъ случаѣ, поступать такъ, какъ обыкновенно поступаютъ люди, т. е. будетъ слѣдовать влеченію своихъ инстинктовъ, то онъ безъ всякаго сомнѣнія не увеличитъ, а уменьшитъ свое благополучіе. Уменьшитъ онъ его вслѣдствіе того, что каждый инстинктъ стремится не къ тому, чтобы обезпечить за нашей жизнью наибольшее благополучіе, а къ тому, чтобы доставить себѣ одному наибольшее удовлетвореніе, хотя бы отъ этого послѣдовала нетолько утрата силъ, но и гибель всего организма. Для примѣра мы возьмемъ инстинкты возстановленія силъ, голодъ и стремленіе къ покою. Вслѣдствіе инстинкта голода мы чувствуемъ удовольствіе, когда мы ѣдимъ и пьемъ; но инстинктъ этотъ нетолько не способенъ охранить насъ даже отъ яду, но и, какъ скоро мы будемъ ему слѣдовать слѣпо, непремѣнно доведетъ организмъ до ослабленія и даже до разрушенія. Извѣстно, что дикія племена вымираютъ отъ пьянства, какъ скоро они получаютъ возможность безпрепятственно слѣдовать своему инстинкту: якутъ съѣдаетъ заразъ до пуда мяса и сала и потомъ въ теченіе двухъ недѣль не можетъ двинуться. Аристократія и важные чиновники у всѣхъ мало цивилизованныхъ народовъ объѣдаются постоянно и отъ этого слабѣютъ и тучнѣютъ дотого, что едва могутъ ходить. До сихъ поръ на торжественныхъ церемоніяхъ въ Константинополѣ можно видѣть выставку печальныхъ послѣдствій обжорства и неумѣренности. Статистическія данныя показываютъ, что отъ безпрекословнаго слѣдованія этому инстинкту смертность между купцами болѣе значительна, чѣмъ между крестьянами отъ нужды. Но все это самыя крайнія явленія; инстинктъ голода если не убиваетъ, то уменьшаетъ размѣры счастья между самыми образованными людьми: онъ источникъ громаднаго большинства геморроевъ. Чтобы понять дѣйствіе этого инстинкта, стоитъ сравнить его удовольствіе съ тѣмъ, которое можетъ доставить человѣку свѣжая и здоровая голова. Голова можетъ успѣшно дѣйствовать и ощущать въ теченіе цѣлаго дня, а удовольствіе ѣды продолжаясь полчаса дѣлаетъ организмъ ни къ чему неспособнымъ на нѣсколько часовъ, и на всѣ сутки ослабляетъ его дѣятельность. Наблюдая надъ дѣйствіями этого инстинкта, мы легко убѣдимся, что человѣкъ, который ѣстъ слишкомъ вкусную пищу, неизбѣжно будетъ жить желудкомъ насчетъ другихъ своихъ силъ. Всякій человѣкъ, который будетъ ѣсть вмѣсто обыкновенной особенно вкусную пищу, почувствуетъ насыщеніе гораздо позже и если онъ дѣлать будетъ это постоянно, то онъ пріучится чрезмѣрно много ѣсть и, уменьшая этимъ дѣятельность своихъ силъ, уменьшитъ свое счастье. Все это приводитъ къ окончательному заключенію, что если человѣкъ захочетъ руководить инстинктомъ голода такимъ образомъ, чтобы онъ способствовалъ наибольшему его счастью, то столъ богатаго человѣка будетъ стоить столько же, сколько столъ всякаго рабочаго, если только этотъ рабочій не подвергается существеннымъ лишеніямъ и можетъ вполнѣ возстановлять свои силы.
Все, что сказано объ инстинктѣ голода, можно примѣнить и къ инстинкту покоя. Лѣность оказывается гибельною на низкой степени цивилизаціи. По мѣрѣ того, какъ между богатыми людьми распространяется просвѣщеніе, они начинаютъ понимать, что лѣнь существенно мѣшаетъ ихъ счастью. Еслибы бездѣятельныя и безсознательныя состоянія составляли счастье, то самый счастливый человѣкъ былъ бы тотъ, который находится въ летаргическомъ снѣ. Но если богатый человѣкъ цивилизуясь начинаетъ понимать, что постоянный сонъ и лежаніе до окончательнаго опуханія и ожиренія уменьшаетъ человѣческое счастье до минимума, то онъ все-таки не въ состояніи послѣдовательно провести свою мысль до конца и понять, что такое же уменьшеніе счастья происходитъ отъ всѣхъ апатическихъ занятій, отъ игры въ карты, визитовъ и т. д., что всѣ эти занятія, ослабляя его, даютъ ему тѣмъ менѣе возможностей счастья, тѣмъ болѣе удаляютъ его отъ ученаго и приближаютъ къ глупой барынѣ вышеприведеннаго примѣра, чѣмъ онъ апатичнѣе. Тутъ точно такъ же, какъ и относительно инстинкта голода, человѣку тѣмъ труднѣе будетъ рѣшить, гдѣ кончается необходимое для возстановленія силъ отдохновеніе и гдѣ начинается ожиреніе, чѣмъ заманчивѣе будетъ обстановка при дѣятельности этого инстинкта. Роскошная обстановка отдыха неизбѣжно уменьшаетъ счастье, точно также, какъ и слишкомъ вкусная пища. Этимъ путемъ высшія сословія очень часто доходили до окончательнаго слабоумія и подготовляли себѣ паденіе. Самая благопріятная обстановка для правильной дѣятельности этого инстинкта -- это опять-таки такая, которая не мѣшая отдыху нисколько не предрасполагаетъ къ нему,-- это первая ступень надъ обстановкой обыкновеннаго обезпеченнаго рабочаго.
Животное удовлетворяетъ своимъ инстинктамъ по большей части самыми простыми и неубыточными для міровой жизни способами. Всѣ животныя одинаково насыщаются отъ малаго до великаго и насытившись отдыхаютъ въ одинаковой обстановкѣ: человѣкъ создаетъ себѣ искусственные способы для чрезмѣрнаго развитія инстинктовъ насыщенія и отдыха и создаетъ только для того, чтобы убивать этимъ и чужія и свои собственныя силы, уменьшать и чужое и свое собственное счастье; эти инстинкты, сдержанные и вѣрно направленные разсудкомъ, безъ сомнѣнія,-- весьма существенные и полезные инстинкты, но разсудокъ, вмѣсто того, чтобы управлять ими, самъ дѣлается ихъ слугою, и они обращаются въ инстинкты разрушенія. Мало этого, сверхъ такого отвращенія инстинктовъ, человѣкъ создаетъ для себя цѣлый рядъ потребностей, животному совершенно неизвѣстныхъ: это потребности искусственныя. Среди роскоши и блеска скучаетъ аристократка, потому что выгнала за дверь всѣ человѣческія чувства и вся отдалась безмѣрной гордости: то, что ее окружаетъ, создано милліонами часовъ человѣческаго труда, а между тѣмъ она скучаетъ безъисходно и скучала всю свою жизнь, капризничаетъ, плачетъ; она самый несчастный и жалкій человѣкъ. Всякому, кто смотритъ на нее и внимательно наблюдаетъ ея чувства, дѣлается яснѣе дня, что тѣ богатства, которыя создаются съ такою массою употребленнаго на нихъ труда, не могутъ удовлетворить человѣка, что для счастья ему нужно совсѣмъ другое, вполнѣ независимое отъ нихъ, и что богатства создаютъ только придатокъ, уродующій его чувства. Говорятъ, что эти капризы, эти слезы аристократіи -- это притворство; нѣтъ, это весьма дѣйствительныя и настоящія страданія, точно также, какъ весьма дѣйствительна притупляющая и разслабляющая ее скука: скука эта убивается только преждевременной, старческой слабостью нервовъ. Для того, чтобы сдѣлать себя столь несчастною, она налагаетъ ярмо нужды на тысячи людей, готова наложить и на милліоны. Она ни за что въ свѣтѣ не согласилась бы помѣняться судьбою съ работницей, которая гораздо счастливѣе ея, и не согласилась бы потому, что она уже не человѣкъ, а выжатая тряпка, потому же, почему пьяница, пьющій запоемъ, не соглашается отказаться отъ водки и вести жизнь здороваго, не пьющаго человѣка. Въ обоихъ стремленіе къ саморазрушенію пріобрѣло неодолимую силу, которой они не могутъ сопротивляться.
Сравните настоящую жемчужину съ поддѣлкою: разница впечатлѣнія, ими производимаго, такъ незначительна, что нужно быть знатокомъ для того, чтобы ихъ отличить, а между тѣмъ за первую отдаютъ въ тысячи разъ болѣе часовъ труда. Скажите, стоитъ ли у работника отнимать столько тысячъ часовъ труда, чтобы увеличить удовлетвореніе своихъ потребностей на величину, равняющуюся почти нулю? Говорятъ, эти люди ведутъ изящную жизнь, въ нихъ развито чувство изящнаго и оно-то именно и побуждаетъ ихъ дѣйствовать такимъ образомъ. Человѣка, который самъ не имѣетъ изящной впечатлительности, конечно можно увѣрить въ этомъ; но едвали это удастся съ человѣкомъ, у котораго у самого эта сторона не слаба. Я гляжу на небо и думаю: "Вѣчно прекрасное, вѣчно разнообразное небо,-- какъ идетъ къ тебѣ твоя синева и золотыя зори, и тучи, которыми ты нахмуришься, и въ пасмурный день сѣрыя облака,-- какой зодчій построитъ такой храмъ и дастъ ему такой куполъ!" Я иду по великолѣпнымъ палатамъ; меня приглашаютъ восхищаться ими: но вотъ я вспомнилъ, какъ я лежалъ на самомъ безъискусственномъ сосѣднемъ полѣ, какъ надо мною высилось небо,-- и великолѣпныя палаты показались мнѣ противной каменной клѣткой, давилъ меня ихъ тяжелый потолокъ; а стѣны, драпировка -- жалкія созданія, и онѣ хотятъ состязаться съ облаками на далекомъ горизонтѣ?! Если человѣкъ уже долженъ строить для своей защиты жилище, то пусть же онъ строитъ его безъ прикрасъ, безъ жалкихъ претензій... На каѳедру вошелъ великій ораторъ, громовой рѣчью онъ взволновалъ всѣ ваши чувства, увлекъ всѣ ваши страсти; а за нимъ журавлемъ выступаетъ педантъ съ пустой, тяжеловѣсной, гладко обточенной рѣчью и истощаетъ терпѣніе слушателей до скрежета зубовъ,-- сказалъ бы что ему надо просто, безъ затѣй и прикрасъ. Ораторъ это -- небо, а педантъ -- это великолѣпныя палаты. Жилъ я въ большомъ городѣ, не свойственно же жить человѣку безъ изящныхъ впечатлѣній, и сталъ я искать мѣста для прогулки. До приторности скучнымъ казалось мнѣ жалкое гулянье жителей по ихъ расчищеннымъ дорожкамъ; я выбралъ старый сосновый лѣсъ. Ни одного разу я не видалъ тамъ такъ-называемыхъ изящныхъ людей. Настала осень и нерѣдко меня тянуло въ лѣсъ посидѣть на толстомъ пнѣ, обросшемъ мхомъ, поглядѣть, какъ надъ вершинами деревьевъ плывутъ нахмурясь облака и прислушаться къ свисту осенняго вѣтра. Конечно въ лѣсу объ изящныхъ господахъ не могло быть и помину; когда я возвращался домой, я ихъ встрѣчалъ летѣвшими въ экипажахъ по грязной мостовой. И думалъ: "Эти люди хотятъ увѣрить насъ, что изящныя потребности заставляютъ ихъ тратить на себя милліоны часовъ труда! "Въ Петербургѣ я также постоянно шатался по окрестностямъ отыскивая впечатлѣній: но истинно изящное встрѣчалъ всегда наединѣ,-- если я тутъ видалъ кого-нибудь, то развѣ художника съ огурцами и чернымъ хлѣбомъ въ мѣшкѣ. Не подлежитъ сомнѣнію, что не потребности изящнаго, а скорѣе отсутствіе изящной впечатлительности, дозволяютъ богатымъ людямъ дѣйствовать такъ, какъ они дѣйствуютъ.
Гдѣ же искать стимулъ, который производитъ такое сильное дѣйствіе? Человѣкъ -- существо по натурѣ своей общительное, инстинктъ влечетъ его къ обществу, тотъ же самый инстинктъ заставляетъ его искать значенія въ этомъ обществѣ. И вотъ онъ дѣлаетъ то, что возвышаетъ его въ общественномъ мнѣніи. У него рождаются искусственныя потребности чудовищной уродливости. Въ Японіи цѣлый многолюдный городъ обращенъ ими въ пустыню. На безлюдныхъ улицахъ путешественникъ встрѣчаетъ только владѣтельныхъ князей съ ихъ многочисленными свитами. Всѣ двигаются молча и важно съ покрытымъ оружіемъ; безъ этого условія встрѣчи могли бы быть кровопролитными. Пѣшеходъ, завидѣвъ ихъ издали, прячется въ воротахъ сосѣдняго дома. Точно такія же шествія двигаются по большимъ дорогамъ страны, и горе тому, кто не падетъ передъ ними ницъ,-- онъ будетъ изрубленъ въ куски. Это суровое величіе производитъ такое могущественное дѣйствіе на свиту владѣльцевъ, что въ ней появляются черты оригинальной преданности. Когда владѣлецъ оскорбленъ и не имѣетъ духу отомстить за себя, тогда лица его свиты оставляютъ его службу, съ тѣмъ, чтобы совершить эту месть на свой собственный рискъ и не подвергая его никакой опасности. Подобныя же явленія мы видимъ у всѣхъ народовъ; но развѣ это не есть чисто искусственная потребность, развѣ она не зависитъ исключительно отъ ложныхъ чувствъ и взглядовъ, а сколько стоитъ эта потребность? -- --
Древній грекъ воображалъ, что высшее наслажденіе для человѣка -- это выходить на площадь въ сопровожденіи многочисленныхъ слугъ. Для достиженія этой дѣли онъ пользовался своею властью и своими средствами, заставлялъ тысячи людей работать на себя и жить подъ гнетомъ нужды и лишеній. Еслибы въ то время благоразумный человѣкъ сказалъ ему: "таскать за собою толпу праздныхъ людей -- это не наслажденіе, это обуза: какъ можно ради этого морить нуждою тысячи зависящихъ отъ тебя?", онъ расхохотался бы самодовольно. "Много васъ охотниковъ до нашихъ денежекъ,-- сказалъ бы онъ съ мѣткою ироніею,-- много васъ оборваныхъ шалопаевъ, проповѣдывающихъ умѣренность, а сами вы только и думаете, какъ бы пойти по нашимъ слѣдамъ. Посмотрите на площади, на этого гражданина съ жалкою, униженною физіономіею, посмотрите, какъ онъ несчастливъ, какъ ясно написано на его лицѣ страданіе, потому что онъ не имѣетъ даже и четырехъ рабовъ для своего сопровожденія. Вонъ тотъ, разорившійся богачъ, сподвижникъ Діогена! онъ сначала былъ такой же, какъ и мы, а теперь показываетъ къ намъ презрѣніе. Онъ такой же, какъ и былъ, онъ только ловко нашелся, богатство сдѣлало его умнѣе и онъ понимаетъ, что презирать богатство лучше, чѣмъ унижаться передъ нимъ и завидовать ему, какъ дѣлаетъ это глупая толпа." Погубили эти взгляды Аѳины, наполнили ихъ рабами, задушили только-что начавшее размыкаться чувство, пустили античную цивилизацію подъ гору. Когда же римскій міръ, обезлюдѣвшій, изнуренный, былъ раздираемъ варварами, римскіе богачи сидѣли въ своихъ роскошныхъ садахъ, окруженные потоками крови, пепелищемъ и развалинами, и по-прежнему окружали себя рабами и по-прежнему твердили, что иначе и шить нельзя, и что всегда люди будутъ такъ чувствовать и такъ думать.
На другомъ концѣ океана рядились въ разноцвѣтныя перья. Чтобы создавать своимъ покойникамъ великолѣпныя жилища и золотомъ блестѣвшіе дворцы, въ которые никто не вступалъ, чтобы имѣть толпы любовницъ, которыхъ ихъ обладатель никогда не видалъ въ лицо, надѣвались цѣпи рабства и ярмо страданій на тысячи и милліоны людей. Теперь богатый человѣкъ умеръ бы отъ страданій, еслибы его какъ шута провели по улицѣ разодѣтаго въ перья, а онъ дѣлаетъ тоже, что дѣлали для перьевъ, для того, чтобы кататься въ каретѣ, неслышно скользящей своими упругими колесами. Теперь, какъ и прежде, онъ считаетъ свой кругозоръ верхомъ человѣческой мудрости, теперь онъ такъ же увѣренъ, какъ и прежде, что думать и чувствовать какъ онъ думаетъ и чувствуетъ -- дотого въ природѣ человѣка, что всегда такъ будетъ и никогда не будетъ иначе, онъ и не подозрѣваетъ, что когда-нибудь для него такимъ же страданіемъ будетъ ѣздить въ этой каретѣ, какъ теперь рядиться въ перья. Развѣ удовлетворяетъ существенной потребности природы человѣка то, что сегодня доставляетъ ему величайшее наслажденіе, а завтра -- величайшее страданіе. Сравните зимою въ деревнѣ крестьянскую вечеринку съ столичнымъ баломъ: и тутъ и тамъ по раскраснѣвшимся лицамъ, по блестящимъ глазамъ, вы видите одинаковую степень увлеченія и счастья, несмотря на громадную разницу въ средствахъ, которыми результатъ этотъ достигается. Дѣло ясно -- сущность тутъ въ ощущеніи веселья, а не въ блескѣ свѣчей, не въ громѣ музыки, не въ богатыхъ нарядахъ. Крестьянка пріобрѣтаетъ точно такую же страсть къ вечеринкамъ, какую аристократка пріобрѣтаетъ къ баламъ. Въ городѣ она скучаетъ и плачетъ объ нихъ. Богатый нарядъ для дамы только потому и имѣетъ цѣну, что онъ привлекаетъ къ ней вниманіе, окружаетъ ее восторгами. Крестьянка достигаетъ того-же иногда цѣною въ тысячу разъ менѣе значительной. Дама, которая осмѣяна за роскошный свой костюмъ, ощущаетъ одно только горе, и будетъ несчастна въ этомъ костюмѣ, несмотря на его громадную цѣну. Сравните свѣтскаго донъ-жуана и сельскаго волокиту! увлеченіе ихъ равносильно, страсть одинаково владѣетъ и тѣмъ и другимъ, разница зависитъ отъ силы сладострастія и впечатлительности каждаго. Если у сельскаго волокиты натура болѣе страстная, болѣе впечатлительная, онъ будетъ съ большимъ упоеніемъ наслаждаться съ своей прелестницей, чѣмъ великосвѣтскій левъ, несмотря на роскошь его обстановки. Охотникъ до кутежей, истребивъ безчисленное количество дорогихъ винъ, кончаетъ водкой,-- до такой степени справедливо, что сущность дѣла тутъ въ возбужденіи, произведенномъ виномъ, а не въ цѣнѣ этого вина!
Если кому-нибудь покажется недостаточно яснымъ то, что было сказано выше, о неразрывной связи между размѣромъ силъ человѣка и размѣрами его счастья, тому эта связь должна значительно уясниться при анализѣ человѣческаго стремленія къ цѣлесообразности поступковъ. Только ребенокъ упражняетъ свои силы безъ всякой задней мысли; но даже прежде, чѣмъ человѣкъ вышелъ изъ дѣтскаго возраста, онъ начинаетъ создавать себѣ цѣли и направлять къ нимъ свою дѣятельность. Любознательный человѣкъ знакомится съ наукой для удовлетворенія своей жаждѣ знаній, но если всѣ эти знанія остаются для него безъ дальнѣйшихъ послѣдствій, то онъ начинаетъ тяготиться ими, и начинаетъ отыскивать примѣненіе для того, что онъ пріобрѣлъ. Это природное стремленіе, замѣченное поэтомъ Гёте, послужило основной мыслью "Фауста". Откуда такое стремленіе? разъяснить не мудрено. Проявленіе всякой силы въ природѣ заключаетъ въ себѣ нарушеніе равновѣсія и вслѣдствіе извѣстнаго закона вещей природа постоянно стремится возстановить это равновѣсіе, уничтожить движеніе и водворить неподвижность. Въ человѣкѣ это стремленіе проявляется въ видѣ лѣни, лѣнь уничтожаетъ проявленіе силъ -- это начало смерти и степень парализаціи. Человѣкъ, который понимаетъ, что его счастье заключается не въ параличномъ состояніи, а въ жизни, стремится къ борьбѣ съ этимъ началомъ; однакоже скоро надъ нимъ начинаетъ тяготѣть грозная сила этого закона, и онъ инстинктивно чувствуетъ, что она одолѣетъ. Но вотъ ему на помощь приходитъ внѣшній стимулъ, и онъ сообща съ нимъ одолѣваетъ въ борьбѣ; мало этого, онъ даетъ своей силѣ большій размахъ, онъ нетолько избавился отъ пути къ смерти и параличу, но онъ развилъ свою жизнь,-- онъ радъ, онъ понимаетъ, что онъ увеличилъ свое счастье. Занимаясь безплодно собираніемъ знаній, человѣкъ постоянно борется съ началомъ лѣни, но онъ чувствуетъ, что начало это въ немъ слишкомъ сильно, и потому ему со дня на день труднѣе заниматься; но вотъ другіе ученые поощряютъ его разрабатывать науку и вести ее далѣе, новый стимулъ приходитъ ему на помощь, и онъ счастливъ, онъ чувствуетъ, что ему теперь легко одолѣть. Еслибы въ увеличеніи силы и въ развитіи ея проявленій не заключалось для человѣка счастья, онъ бы не стремился къ цѣлесообразности, его бы не давило отсутствіе этого стимула. Для человѣка, у котораго мало средствъ для поддержанія своихъ силъ, вопросъ о цѣлесообразности поступковъ не представляетъ затрудненій: цѣлесообразно тутъ то, что даетъ ему больше средствъ. Совсѣмъ иное для человѣка, у котораго средства слишкомъ достаточны. Имѣя слабыя понятія о томъ, какимъ образомъ развитіе силъ увеличиваетъ счастье, не сознавая даже, какія это силы, которыя могутъ развиться и увеличить его счастье, онъ, во времена варварства, слѣдуетъ слѣпо самымъ сильнымъ инстинктамъ, инстинкту питанія и размноженія. Онъ стоитъ на степени развитія ребенка. Ребенокъ имѣетъ въ своемъ организмѣ такую силу развитія, что онъ развивается безсознательно, и если когда-нибудь подчиненіе воли и разсудка инстинктамъ можетъ быть допущено, то это въ дѣтскомъ возрастѣ. Несмотря на это такое подчиненіе даже для ребенка гибельно. Статистика показываетъ огромную смертность купеческихъ дѣтей отъ обжорства. Всякому извѣстно, что если ребенка предоставить вполнѣ самому себѣ, то изъ него выйдетъ никуда не годный человѣкъ,-- человѣкъ, который въ данныхъ обстоятельствахъ будетъ пользоваться только минимумомъ счастья. Чтобы увеличить его благополучіе, богатые родители стараются его учить и воспитывать. Не мудрено понять, что такое подчиненіе воли и разсудка преобладающимъ инстинктамъ оказалось еще болѣе неблагопріятнымъ для взрослыхъ. Богатый человѣкъ сталъ тяготиться положеніемъ, которое уничтожало его естественныя силы и тутъ впервые въ немъ явилось стремленіе къ цѣлесообразности поступковъ. Онъ сталъ развивать свой вкусъ. Вмѣсто безсмысленнаго накопленія множества дорого стоющихъ вещей, вмѣсто гаремовъ, наполненныхъ женщинами безъ всякаго разбора ихъ качествъ, онъ сталъ дѣлать выборъ, сообразно цѣли, для которой каждое ощущеніе назначено. Вкусъ въ пищѣ напр.-- это ничто иное какъ выборъ пищи наиболѣе пригодной для питанія, вкусъ по отношенію къ любви -- это выборъ предмета способнаго произвести болѣе совершеннаго человѣка. Онъ сталъ вести жизнь, которую называлъ изящною. Названіе это совершенно ошибочное, потому что изящнаго чувства у него еще нѣтъ. Еслибы у него было чувство изящнаго, онъ не жилъ бы въ роскошныхъ палатахъ, онъ не увлекался бы дорогими пирами. Чувство изящнаго -- это одно изъ самыхъ лучшихъ человѣческихъ чувствъ, одно изъ самыхъ плодоносныхъ по отношенію къ увеличенію человѣческаго счастья. Изящное въ природѣ, впечатлѣніе ея цвѣтовъ и формъ создано для того, чтобы человѣкъ не относился къ ней безучастно, чтобы окружающій его міръ возбуждалъ въ немъ чувство любви и симпатіи: это несравненно болѣе могучее впечатлѣніе, чѣмъ впечатлѣніе любимой женщины, и у него несравненно болѣе великая цѣль. Порожденное имъ чувство заставляетъ человѣка знакомиться съ міромъ и съ міровыми явленіями. Когда онъ подъ этимъ впечатлѣніемъ сдѣлаетъ первый шагъ и спроситъ себя, что такое эти звѣзды, которые надъ его головою, какова жизнь этого прекраснаго міра, который его окружаетъ,-- въ его воображеніи выростутъ картины, которыя по своей величественности превзойдутъ безпредѣльно впечатлѣнія, полученныя его глазомъ, и еще тѣснѣе сдѣлается его союзъ съ природою и онъ почувствуетъ неотразимое желаніе жить великой, міровой жизнью. Чувство изящнаго недоступно нетолько богатымъ людямъ, оно недоступно великимъ художникамъ. Еслибы оно было доступно художнику, развѣ онъ могъ бы находить удовольствіе воспроизводить то, что онъ можетъ воспроизвести только скверно и совершенно неудовлетворительно. Онъ смѣется надъ лубочной картинкой, аляповато снятой съ его произведенія,-- какимъ же образомъ онъ не видитъ, что его произведеніе относится къ природѣ точно такъ же, какъ лубочный снимокъ къ его картинѣ? То, что доставляетъ аристократу такое наслажденіе -- это не изящное чувство, а зародышъ этого чувства, зачавшійся въ его душѣ. Въ немъ еще нѣтъ этого величественнаго чувства, которое создаетъ живую связь между нами и окружающимъ насъ міромъ, которое порождаетъ между нами солидарность и единство и приводитъ къ тому, что мы увлекаемся грандіозной мыслью жить міровой жизнью и считаемъ высшимъ для себя счастьемъ объединить наши интересы. Но въ немъ уже пробудилось пониманіе, что формы передачи могутъ быть увлекательны. Стремленіе къ цѣлесообразности поступковъ привело его отъ безсмысленнаго подчиненія грубымъ инстинктамъ къ первой побѣдѣ надъ засасывающею жизнь апатіею и онъ почувствовалъ въ себѣ уже новую силу, вкусъ,-- силу, о которой онъ не имѣлъ прежде понятія -- силу высшую, чѣмъ всѣ дѣйствовавшія въ немъ. Тотчасъ онъ видитъ, что кругъ его счастья значительно расширился, что вкусъ -- это такая сила, которая можетъ дѣйствовать съ несравненно большимъ постоянствомъ и поэтому дать ему несравненно болѣе ощущеній, чѣмъ грубые инстинкты. Онъ гордится своимъ новымъ пріобрѣтеніемъ и смотритъ на своего предшественника, подчинявшагося инстинктамъ, съ нѣкоторымъ презрѣніемъ, какъ на грубаго дикаря. Новая его сила уже такого рода, что она способна къ усовершенствованію. Между богатыми людьми уже несравненно менѣе такихъ, которые носятъ на себѣ печать чрезмѣрныхъ усилій желудка и любви. Однакоже вкусъ способенъ только къ весьма мало успѣшной борьбѣ съ парализующими жизнь силами. Это видно изъ пристрастія подобныхъ людей къ апатическимъ и ослабляющимъ силы занятіямъ и впечатлѣніямъ, какъ визиты, игра въ карты, даже обременительные для желудка обѣды съ виномъ. Вино кромѣ самыхъ незначительныхъ дозъ, дѣйствуетъ на организмъ точно такъ же, какъ общій параличъ: оно производитъ то же восторженное настроеніе, подвижность, стремительность и слабость въ ногахъ -- разница только въ продолжительности дѣйствія. Человѣкъ, который можетъ стремиться къ искусственному уменьшенію своихъ силъ, имѣетъ очевидно очень слабое понятіе о томъ, въ чемъ заключается человѣческое счастье.
На ступени счастья, которая предстоитъ богатому человѣку еще только въ будущемъ, онъ будетъ жить міровою жизнью. Тогда онъ не будетъ въ состояніи заплатить огромныя деньги за какую-нибудь жемчужину или за кусокъ изумруда. Ему будетъ казаться смѣшной глупостью платить за такое малое увеличеніе своего счастья такія большія деньги, которыми онъ можетъ расплодить жизнь между сотнями людей и сознаніемъ такой цѣлесообразности своихъ поступковъ увеличить свое счастье безъ всякой соразмѣрности. Въ первоначальномъ своемъ состояніи онъ, въ лицѣ средневѣковыхъ вельможъ, покупалъ для праздника дорогихъ лошадей, убиралъ богатыми попонами и потомъ сожигалъ ихъ торжественно, драгоцѣнными тканями онъ вытиралъ тарелки для того, чтобы показать, что ему ничего не стоитъ ихъ испортить. Онъ, ради важности, налагалъ на себя безчисленное множество мелкихъ и несносныхъ лишеній. Въ лицѣ древне-русскаго или восточнаго вельможи онъ мучилъ себя уродливой и огромныхъ размѣровъ шапкой, не рѣшался выходить пѣшкомъ и выѣзжалъ только въ сопровожденіи огромной толпы слугъ. Такимъ образомъ онъ себя добровольно ставилъ въ то же положеніе, въ которое ставятъ пулярку или животное, откармливаемое на убой, и ожирѣвъ безмѣрно переносилъ отъ этого безчисленное множество слабостей и страданій. При неестественномъ своемъ состояніи эти люди впадали въ крайнее малодушіе и всю жизнь воображали, что они близки къ смерти. Современный богатый человѣкъ сдѣлалъ свою жизнь уже гораздо болѣе цѣлесообразною: но уже одно такое обстоятельство, что онъ способенъ платить огромныя деньги за такое незначительное увеличеніе благополучія, какое могутъ доставить драгоцѣнности, проигрывать большія суммы и бросать ихъ просто на-вѣтеръ, показываетъ, какъ мало онъ сдѣлалъ успѣховъ въ этой цѣлесообразности. Скажите ему, что богатые люди будутъ жить въ самыхъ скромныхъ помѣщеніяхъ, ѣсть самую скромную пищу, веселиться при самой скромной обстановкѣ, вовсе не будутъ играть въ карты и не будутъ пить, однимъ словомъ по образу своей жизни не будутъ отличаться отъ работника, пользующагося благосостояніемъ, а всѣ средства будутъ употреблять для міровыхъ цѣлей, потому что будутъ жить міровой жизнью,-- если вы скажете это теперь богачу, вы можете быть увѣрены, что онъ вамъ не повѣритъ,-- онъ вамъ такъ же мало повѣритъ, какъ бы повѣрилъ его предшественникъ, еслибы ему сказали, что богатый человѣкъ не будетъ окружать себя толпою оборванныхъ слугъ, не будетъ появляться на улицахъ какъ павлинъ разряженный въ разноцвѣтныя ткани и дорогіе камни, а будетъ ходить пѣшкомъ въ такомъ видѣ, что его невозможно будетъ даже отличать отъ двигающейся кругомъ его толпы. Современному богачу кажется, что онъ теперь употребляетъ свои средства для себя, а тогда будетъ употреблять для другихъ: между тѣмъ наоборотъ, онъ теперь живетъ для другихъ, а тогда будетъ для себя. Онъ теперь уменьшаетъ свое счастье, чтобы произвести на другихъ величественное впечатлѣніе, а тогда будетъ стараться только объ одномъ -- чтобы его увеличить до максимума. Онъ теперь свои деньги употребляетъ для удовлетворенія своему вкусу, а тогда будетъ ихъ употреблять для удовлетворенія другой силы, которая, развившись въ немъ, способна дать ему ощущенія несравненно высшаго порядка. Сила эта относится къ вкусу, какъ вкусъ къ прежнимъ его грубымъ инстинктамъ. Его новое состояніе будетъ относиться къ предшествовавшему, какъ въ вышеприведенномъ примѣрѣ ученый относится къ богатой и слабоумной барынѣ. Между образованными классами міровою жизнью живутъ теперь только исключительныя личности и можно было бы подумать, что это -- свойство, къ которому способны не многіе. Но мы его видимъ въ массахъ, хотя, конечно, только въ видѣ грубаго инстинкта. Этотъ инстинктъ дѣйствовалъ въ различныхъ глубоко - нравственныхъ сектахъ, начиная отъ какихъ-нибудь средневѣковыхъ водуа и кончая современными американскими сектами, живущими для украшенія земли Божіей. Чувства, порожденныя этимъ инстинктомъ, переходили изъ рода въ родъ и распространялись на массы самыхъ различныхъ темпераментовъ и свойствъ. Изучая то, что происходило въ этихъ сектахъ, мы убѣждаемся, что подчиняться вліянію этого инстинкта способны всякаго рода люди, лишь бы они получили необходимое для его зарожденія число впечатлѣній. Не подлежитъ никакому сомнѣнію, что для полнаго счастья каждаго человѣка необходимо, чтобы онъ жилъ міровою жизнью, и каждый можетъ и долженъ ею жить. Могучая способность этого инстинкта давать человѣку внутреннее счастье видна изъ того, что цѣлыя массы людей нетолько усердно трудились всю свою жизнь подъ его вліяніемъ совершенно безкорыстно, но переносили безчисленныя лишенія, страданія и преслѣдованія,-- не отступали даже и передъ смертью. Такимъ образомъ дѣйствуетъ эта сила въ видѣ инстинкта, когда она способна давать только минимумъ счастья, потому что счастье тутъ дается всего болѣе разработкой силы -- изученіемъ, обдумываніемъ и примѣненіемъ. Человѣкъ живетъ тогда жизнью величественною, увлекающею его своей безпредѣльностью, онъ понимаетъ, что между этими впечатлѣніями и впечатлѣніями вкуса не можетъ быть никакого сравненія. Гдѣ и когда вкусъ производилъ такія явленія, какія производилъ одинъ инстинктъ міровой жизни, не говоря уже о его разработкѣ, при которой сила эта только и можетъ сдѣлаться постоянно дѣйствующею и до крайнихъ предѣловъ возможнаго увеличивающею счастье человѣка силою?..