Подполковник Казасси, приступив тогда же к делу, которое повел со всею строгостью, донес барону Розену, от 28 июля, что он, "совместно с л.-гв. Жандармского полу-эскадрона капитаном Несмеяновым, в присутствии Пятигорского коменданта, полковника Жилинского, 24-го числа того же месяца, в 5 часов утра, учинил внезапный смотр на квартире Бестужева всем бумагам и вещам его и, по тщательному рассмотрению, отделил от них два письма Ксенофонта Полевого, при одном из коих отправлена была к Бестужеву серая шляпа, по словам последнего, выписанная им для доктора Мейера, в коей вложены были книги: Миргород, записки Данилевского и повести Павлова. Прочие же бумаги, состоявшие из разных сочинений и переводов его, писем от родного его брата и прочих лиц, не заключающие в себе ничего подозрительного или преступного, он перенумеровал, прошнуровал, приложил печать свою, означил число перенумерованных листов и скрепил подписом, а потом возвратил Бестужеву, взяв с него подписку, как в сохранении бумаг и писем в целости, так и в том, что он никому не будет разглашать о сделанном у него на квартире осмотре".

К этому Казасси присовокупил, что вместе с Бестужевым, на одной квартире, состоящей из одной небольшой комнаты, квартирует медик, находящийся при генерале Вельяминове, титулярный советник Мейер, откомандированный в Пятигорск и пользующий больного Бестужева; и что комендант Жилинский, ни под каким предлогом, не мог удалить его из Пятигорска, на время осмотра бумаг и вещей Бестужева, не дав явное подозрение, а, следовательно, и повод к разглашению им действий его, Казасси, а потому он предложил коменданту и капитану Несмеянову, удалив прислугу Бестужева и доктора Мейера из квартиры, приступить при Мейере же к исполнению приказания барона Розена, взяв потом и с него подписку о сохранении в тайне всего того, что происходило в квартире Бестужева.

По получении всех этих известий, барон Розен, в собственноручном письме, сообщил их графу Бенкендорфу, причем упомянул, что "болезнь Бестужева не подвержена сомнению, но что он страдает не аневризмом, а солитером и скорбутными ранами, и что, при всем строгом надзоре за этим государственным преступником, он не получил никакого сведения, которое подало бы ему повод полагать настоящее расположение его неблагонамеренным, но что пылкость характера, а особенно чрезмерное самолюбие, свойственное каждому литератору, заставляет его слишком горячо чувствовать свое положение".

Выше упомянуто о двух письмах Ксенофонта Полевого. К сожалению, из них сохранилось только одно, от 30 марта 1835 года, которого содержание приводим здесь дословно:

"Два месяца не имел я о вас никакой вести, любезный друг, Александр Александрович, Бог судья этим заку-банцам. Они-то заставили вас так долго странствовать. Благодарю вас за дружескую заботливость о моих интересах. Я и так виноват пред вами, что по недостатку в деньгах не выслал их вам. Цензура наша вдруг разрешилась бременем: выдала нам все, что задерживала около года. Посылаю вам серую шляпу, по вашей мерке. В шляпе найдете вы Миргород, записки Данилевского и повести Павлова. Пугачева Пушкина верно уже вы читали. Замечу, что Миргород показывает необыкновенное дарование или, по крайней мере, неподдельное. Записки Данилевского любопытны, но записаны дурно и бессовестно. Знали ли вы до сих пор, что мы выиграли Люценское, Дрезденское и Бауценское сражения? Впрочем, фактов у автора тьма, но как пользовался он ими? Наполеон у него Шварценберг, а Шварценберг Наполеон. Повести Павлова многим нравятся. По мне это гладенькие пустяки. Браммбеус (Сеньковский) владеет у нас, как польский управитель у русского барина. Гречь погрузился в расчеты. Знаете ли, что он поссорился с Смирдиным, за бывшие между ними неприятности, и открыл книжный магазин, под именем "Ротгана".

Живя на минеральных водах, Казасси, строго придерживаясь предписания барона Розена, зорко следил не только за Бестужевым, но и за другими ссыльными. "В проезд мой через Пятигорск, -- пишет он в рапорте от 21 сентября, -- я застал там, отпущенного генерал-лейтенантом Вельяминовым, Бестужева, одержимого болезнью, от которой пользовался у доктора Мейера,

Сангушку и Голицына, из которых первый, пользуясь водами от полученной в экспедиции раны, видался с поляками-посетителями, а второй, в бытность мою в Пятигорске, почти безотлучно находился у матери своей. Они, по вечерам, посещали Бестужева и друг друга, но вели себя весьма скромно.

Подпоручик Чернышев, в Кисловодске, жил с женою и тещею, прохаживался с ними во время прогулки посетителей, вел себя во всех отношениях скромно, удаляясь с осторожностью, как заметил я, от всякого сношения с посетителями, а равно и с вышеупомянутыми.

В действующем за Кубанью отряде, в Абинском укреплении, находились: поручики Палицын и Малютин, прапорщик Толстой и фейерверкер Кривцов; первые три, после болезни, в слабом состоянии, а последний возвратился по болезни в Екатеринодар, где ныне пользуется на квартире.

Во время кратковременного пребывания моего в отряде, я не заметил, чтобы они имели какие-либо сношения и связи с молодыми офицерами; но, на всякий случай, узнав, что в экспедиции прошлого года, Бестужев, по склонности к обществу и по дарованиям своим, не был удаляем от круга офицеров, а Кривцов, по связи родства со старшим адъютантом гвардии, подпоручиком Бибиковым, тоже был принимаем, я счел нужным, отправясь обратно из отряда, для выполнения прочих поручений, предупредить, в случае возвращения Бестужева и Кривцова в отряд, приличным образом, частных начальников, у которых часто собираются гвардейские офицеры всего отряда, чтобы они благовидными мерами старались не допускать молодых офицеров, состоящих под их начальством, сближаться и иметь какие-либо сношения с преступниками, одаренными большею частью способностями и талантами".