24-го числа у Александра Сергеевича был обед на 100 приглашенных; с шести часов открылись танцы и продолжались до одиннадцати часов ночи.
26 августа приходилось в воскресенье. В этот день Сипягин устроил у себя, в честь молодых, большой бал; он начался польским и был открыт самим хозяином с новобрачной. В час ночи был сервирован великолепный ужин. Сипягин, не садясь за стол, лично всем распоряжался, стараясь угодить всем и каждому. После ужина танцевали мазурку, а в 4 часа утра гости начали разъезжаться.
Между тем лихорадка, не покидая Грибоедова, продолжала удерживать его в Тифлисе. Наконец наступило 9 сентября -- день отъезда в Персию, ознаменовавшийся большими проводами; так, например, при выезде из города играла полковая музыка. Кроме тещи, княгини Чавчавадзе, отъезжавших сопровождал до Эривани доктор Умисса.
Грибоедов взял направление через Коды, Шулаверы, Джелал-оглу и Гергеры на Амамлы. В некотором расстоянии от последнего селения, в узкой долине, он и его спутники, оставя экипажи и лошадей, медленными шагами своротили к видневшемуся в стороне от дороги полуразвалившемуся памятнику и недолго спустя, также спокойно, хоть и в глубоком раздумье, возвратились. На лицах их отражалась грусть, которая давала понять, что целью их посещения была одинокая могила, ввиду которой они сочли священным долгом почтить память человека, со славой и с честью запечатлевшего службу отечеству. И действительно, под жалкими развалинами памятника, среди ничем не возмущаемой тишины этого захолустья, покоился прах бесстрашного воина, увековечившего свое имя в летописях Кавказа: майора Тифлисского мушкетерского полка Монтрезора, который, в Эриванскую экспедицию 1804 года, с командой в 100 человек был послан князем Цициановым за провиантом и здесь погиб. Смерть его была поистине геройская. Когда команда до последнего человека оказалась перебитой, неустрашимый Монтрезор сделал по неприятелю три пушечных выстрела; но, видя, что у него уже вышли все заряды, бросился на орудие, крепко его обнял и в этом положении был изрублен.
Но вот стали приближаться к Эривани; жители этого города приняли Грибоедова с тем же восторженным и сочувственным радушием, какое он встречал повсюду со стороны туземного населения. Далеко за город выехало около 500 всадников и между ними Мамед-хан, Ахмед-хан и Паша-хан -- когда-то любимец Аббас-мирзы. Завидев их еще издали, Александр Сергеевич из экипажа пересел на лошадь и отправился далее. Несколько спустя, начались взаимные приветствия, причем эриванский плац-адъютант, родом армянин, представляя ханов, выразился: "Эриванское ханье имеет честь" и проч. Бывшие при этом русские не могли удержаться от смеха над красноречивым оратором...
У моста через Зангу, под стенами города, собралось все тамошнее православное и армяно-григорианское духовенство, в полном облачении, с крестами и хоругвями. Александр Сергеевич слез с лошади и приложился ко кресту. В городе для него была приготовлена квартира в доме Мамед-хана, где его приветствовала полковая музыка.
19 сентября Амед-хан устроил в честь Грибоедова большой обед, состоявший по меньшей мере из 30 блюд. На следующий день прибыл из Бая-зета тесть Александра Сергеевича, князь Александр Гарсеванович Чавчавадзе, не присутствовавший при бракосочетании своей дочери. 25-го у него был прощальный завтрак, после которого Грибоедов оставил Эривань. В первой встретившейся на пути армянской деревне, верстах в семи от города, Нина Александровна, супруга Александра Сергеевича, простилась с родителями, которых ей суждено было скоро опять увидеть, но -- увы! -- при иных обстоятельствах.
В деревне Садараке Грибоедова приветствовали нарочно явившиеся туда с этой целью курды, и там же его настиг молодой военный доктор Мальмберг, из эстляндских уроженцев, имевший поручение проводить нашу миссию до Тегерана, где он впоследствии тоже был убит в числе прочих.
7 октября Грибоедов прибыл в Тавриз19, где и оставался до декабря; 4-е или 5-е число того же месяца было назначено для выезда в Тегеран.
Дальнейшая судьба Александра Сергеевича известна.