"Секретарь миссии, Грибоедов, подробно объяснил мне, каких стоило вам затруднений возвратить в отечество взятых в плен и беглых солдат наших, и я, обязан будучи благодарить за освобождение их, должен с особенным уважением обратиться к твердости вашей, которою заставили вы персидское правительство склониться на справедливое требование ваше. В стране, где отправляете вы столько трудную должность, из многих обстоятельств вижу я, что не всегда выгодно иметь право на своей стороне, и что достоинство, которое придаете вы действиям вашим, решает в пользу вашу.

Могу уверить вас, что люди, обязанные свободою великодушным усилиям вашим, по данному вами им обещанию, воспользуются не только прощением, но и приемом благосклонным, в рассуждении чего еще до прибытия их в Грузию сделано мною распоряжение и выдано денежное вспомоществование.

При сем случае приятно мне заметить попечение Грибоедова о возвратившихся солдатах, и не могу отказать ему справедливой похвалы в исполнении возложенного вами на него поручения, где благородным поведением своим вызвал неблаговоление Аббас-мирзы и даже грубости, в которых не менее благородно остановил его, дав ему уразуметь достоинство русского чиновника".

II

Коварная политика, которой Персия продолжала держаться в отношении нас, и покровительство, оказываемое ею враждебным нам беглым ханам Дагестана и наших закавказских владений, в связи с нескончаемыми заботами по разным вопросам, остававшимся нерешенными со времени заключения Гюлистанского трактата (1813 г.), ставили миссию нашу в положение далеко не завидное. Дела было много, и Грибоедову некогда было думать о занятиях внеслужебных, а тем еще менее в тех случаях, когда Мазарович отлучался из Тавриза и Александр Сергеевич оставался один лицом к лицу с Аббас-мирзой и окружающими его вельможами, мало нам доброжелательными. Несмотря, однако же, на все это, деятельность молодого секретаря нашей миссии, если и не всегда достигавшая цели, отличалась тем благоразумием и тактом, которые не могли не вызывать полного одобрения со стороны Ермолова. Высказываясь нередко в этом смысле в своей переписке с ним, Алексей Петрович вместе с тем выражал и свой взгляд на тот образ действия, какого мы должны были держаться в сношениях наших с Персией. Образчиком подобного взгляда, а также красноречивым свидетельством мнения Ермолова об изменивших нам и предавшихся персиянам ханах и поведении относительно нас самого Аббас-мирзы, может служить следующее письмо к Грибоедову, помеченное 29 сентября 1820 года:

"Депешею от 18-го (30-го) сентября, вы сообщили мне много полезных известий. Мне столько же приятно уважать деятельность вашу по службе, как и благоразумие, которым вы оную сопровождаете. Благодаря вас, я нахожу нужным объясниться по некоторым предметам.

Сурхай-хан, Мустафа-хан12 и прочая каналья благосклонно принимается наследником, точно должна заставить его стыдиться, по крайней мере, заблуждения своего, что так долго она почитаема была вредною России. К подобным неприличным поступкам, вы, как ближайший оных свидетель, должны были сделать привычку; во мне производят они негодование, но вскоре и я буду уметь презирать их.

Если вся сия беглецов сволочь будет выставлять опасности, которые она преодолела, чтобы предать себя в великодушное покровительство наследника, уверьте сего последнего, что никто не останавливал их и что, напротив, я надеюсь умножить число взыскующих его благодеяния. Недавно с неудовольствием отозвался я к одному из начальников, что Ших-Али-хану, уже при самой Куре бывшему, воспрепятствовал побег в Персию, что впредь не будет делаемо с намерением. Нигде с большим приличием не может беглец сей быть принят, как при лице наследника, который, называя его слугою Ирана, себя обязанным почитает вспомоществовать ему. Письмо же к его высочеству, через мирзу Максуда посланное и в копии у сего препровождаемое, покажет вам отзыв мой насчет оного. Наследнику с приличным уважением не бесполезно объяснить, что в то самое время, как мирза Максуд прислан ко мне расточать уверения в искренней дружбе и добром согласии, Сурхай-хан и Мустафа-хан принимаются с уважением в Тавризе; что его высочеству прямыми поступками легче обладать привязанностью и истинным уважением русских, нежели одного меня обольстить пустыми уверениями.

Мирза Максуд представлял мне великодушнейшим делом наследника, что не взял он участия в замешательствах Имеретии и Гурии. Нельзя предполагать, чтобы неизвестно было ему, что Персия с сими местами не граничит; пособие же деньгами столько же было бы действительно, как и в Дагестане.

Старайтесь опровергнуть лживый слух, будто бы чиновник Мамед-Али-мирзы13 при мне находился, что, впрочем, быть никогда не может, ибо таковой поступок был бы явным нарушением трактата, который мы свято соблюдаем.