Подробности трагической кончины бессмертного творца "Горя от ума" до сих пор весьма мало известны; поэтому читатели "Русской Старины" не без интереса прочтут обязательно доставленную нам председателем Кавказской Археографической Комиссии А. Берже настоящую статью; она вся состоит из документов, именно из нот, депеш, и донесений высших правительственных лиц России, Персии и Англии об этом роковом событии -- и все эти важные материалы впервые являются в печати.

Редакция "Русской Старины"

Туркменчайский трактат, заключенный с Персией, положил конец неприязненным отношениям между нами и этой державой, ознаменовавшим первое двадцатипятилетие русского владычества на Закавказье. Вслед за восстановлением дружественных сношений наших император Николай, указом правительствующему сенату от 25 апреля 1828 года, учредил пост полномочного министра при тегеранском дворе и генерального консула в Тавризе. В звание министра был тогда назначен статский советник Грибоедов, а консулом Н.С. Амбургер: оба они были уже более или менее знакомы с Персией. В июне того же года Грибоедов оставил Петербург. На пути через Тифлис, он женился на княжне Нине Александровне Чавчавадзе, а 30 января следующего, 1829 года сделался жертвой неожиданной катастрофы, разразившейся над нашим посольством в Тегеране: почти в целом составе оно было умерщвлено разъяренной толпой персидской столицы. Столь неслыханное происшествие не могло не нанести сильного удара достоинству России, в отношении которой так явно были нарушены международные права; но помимо политического значения событие это должно было невыразимо тяжело отозваться и среди всего образованного русского общества, которое в лице Грибоедова безвозвратно утратило творца бессмертной комедии, служащей лучшим украшением и родной литературы, и родной сцены. Вот почему известие о трагической его смерти произвело у нас самое грустное и тяжелое впечатление. Между тем факт этот и по сию пору остается не вполне разъясненным. Более подробные сведения о происшествиях, предшествовавших и сопровождавших события 30 января 1829 года, заключаются в сделанных Ев. Серчевским извлечениях из "Северной Пчелы" (1829 г., No 34), прибавлениях к "Сыну Отечества" и "Северному Архиву" (1830 г., IX т., No 1) и в переведенном им же рассказе персиянина, помещенном в издании сочинений Грибоедова. Рассказ персиянина не лишен интереса, но, к сожалению, переведен крайне небрежно, в особенности же искажены имена собственные. Все другие попавшиеся мне сведения сводятся к стереотипной фразе: "Грибоедов погиб жертвой неистовства тегеранской черни", а подробности о его смерти и вовсе проходятся молчанием. Официальных сведений относительно данного события, сколько мне известно, в нашей печати до сих пор не появлялось. А это, по моему мнению, составляет довольно важный пробел в нашей литературе, тем более важный, что он непосредственно касается такой личности, как Грибоедов. Восполнение этого-то пробела служит целью настоящей статьи. Я обращу в ней прежде всего внимание на правительственные документы, а затем сообщу и те данные, которые успел собрать в Грузии, равно и в самой Персии, где я провел 1853--1855 годы. Но, пользуясь источниками отечественными, с целью всестороннего разъяснения истины, не могу не последовать известному изречению: "Audiatur et altera pars" ("Выслушай и другую сторону" -- Ред.), к чему побуждает меня еще и то важное обстоятельство, что занимающее нас событие совершилось на почве Персии. Итак, начнем с источников персидских.

Лучшим и более достоверным источником в этом случае может послужить история Персии, известная под именем "Роузетуссефа" [Под этим названием известна история Персии, написанная Мирхондом, а Риза-Кули есть только ее продолжатель.] ("Сад удовольствия"), составленная Ризой-Кули по повелению ныне царствующего Наср-эддин-шаха. Риза-Кули описывает дело таким образом: "Было условлено, чтобы заключенный между обеими державами (туркменчайский) трактат был передан через доверенных посланников двум государям: Фетх-Али-шаху и великому императору Николаю. На сей конец выбор со стороны российского правительства пал на генерала Грибоедова, племянника, по сестре, генерал-фельдмаршала Паскевича, главнокомандующего в Грузии и на Кавказе, с наименованием его полномочным министром высокого российского двора. Министр этот принимал участие в войне (с Персией) и находился при заключении трактата. До прибытия в Тегеран он ездил в Петербург по вопросу о дополнительных статьях трактата и там получил настоящее назначение, с поручением доставить императорские подарки, состоявшие в хрустальном канделябре и разной посуде из яшмы. По прибытии Грибоедова из Петербурга в Тифлис, наследный принц (Аббас-мирза) назначил к нему михмандаром Назар-Али-хана, Авшара Урмийского, который и сопровождал его оттуда до Тавриза с большими почестями. Там он имел аудиенцию у наследного принца, прожил в этом городе с месяц, назначил консула и секретаря, и, не спросив согласия у персидского правительства, отправил также консула в Гилян, после чего, в сопровождении михмандара, выехал в Тегеран. Подъезжая к столице 5 реджеба 1244 (1828) года, он был встречен Мирза-Мухаммед-Али-ханом Кашанским, визирем принца Зилли-султана, и Мухаммед-Вели-ханом Авшаром Касумлинским, посланным к нему навстречу по велению шаха. В сопровождении названных сановников, он въехал в город и остановился в доме, отведенном ему близ Шах-Абдул-азимских ворот. Несколько времени спустя к нему явились, по приказанию шаха, с визитом: министр иностранных дел Мирза-Абуль-Хасан-хан Ширазский, Аллах-Кули-хан Каджар и Мирза-Фезл-Уллах-Мустоуфи. После обычного приветствия они выразили ему радость по случаю согласия и дружбы, установившихся между обеими державами. Спустя два-три дня Грибоедов, согласно этикету, соблюдаемому при представлении шаху турецких и европейских посланников, был введен к его величеству; причем до вступления в аудиенц-залу его пригласили на несколько минут в кешик-ханэ (палатка телохранителей), со всей при этом вежливостью и приличием. Но обряд этот рассердил Грибоедова, который, приписав его непочтительности к сану посланника, стал выражаться дерзко и высокомерно.

Я, составитель настоящей книги, хотя и находился тогда в Фарсе и не был свидетелем этих происшествий, но слышал и читал в разных рукописях, что Грибоедов, увлекшись успехами русского оружия в Адербейджане, начал держать себя непомерно гордо и неблагопристойно обращаться с шахом, превышающим достоинствами китайского хакана и владетелей туркестанских. Благоразумные и проницательные люди объясняли ему, что счастье изменяет нередко и царям, причем указывали на неудачи Петра Великого против турок и Карла XII, и что ввиду этого именно обстоятельства посланникам подобает сохранять к венценосцам вежливость и почтительность. Но советы не принимались, и Грибоедов не переменил поведения; вельможи же молчали и его дерзости скрывали от шаха. Я слышал, что он однажды, идя к его величеству, не снял галош даже на том священном месте, на котором совершается лобызание великих царей, забыв, что в Коране говорится Моисею: "Скинь сандалии, ибо ты в священном месте".

В переговорах Грибоедов также был дерзок. Несмотря на все это, шах, превышающий достоинством Афрасиаба, а мудростью Пирана [Афрасиаб -- царь Турана. Пиран -- визирь Афрасиаба, прославившийся своею мудростью.], не переставал обходиться с ним кротко и благосклонно. Сановники несколько раз и наедине высказывали Грибоедову, что его обхождение с шахом неприлично; но все это было тщетно. Шах же, во внимание к тому, что он министр русского императора и принимал участие в заключении трактата, что он гость высокого двора и, наконец, в виду изречения пророка: "Чтите ваших гостей, хотя бы они были и гяуры", не обращал внимание на предосудительное поведение Грибоедова.

Спустя несколько дней случилось, что один из евнухов шахского гарема, Якуб, задолжавший казне знатную сумму, желая избавиться от требований правительства и основываясь на XIII статье мирного трактата (туркменчайского), по смыслу которой все пленные должны быть возвращены, отдался под покровительство русского посольства. Названный Якуб, из эриванских армян, был взят в плен персиянами. Считая себя, на основании приведенной статьи, свободным, он начал сообщать министру имена грузинских пленников и пленниц; из последних многие состояли в замужестве с разными лицами и имели детей. Несмотря на это, равно и на то, что возвращение их не только было трудно, но по правилам ислама даже позорно, некоторые жены были выданы Грибоедову. В числе прочих он задержал двух грузинок, перешедших в мусульманство и живших в доме Аллах-Яр-хана Асиф-уд-доулэ [Аллах-Яр-хан, один из первостепенных ханов Юхари-баша, -- колена каджарского племени, к которому принадлежат ныне царствующие в Персии династии, ведущие свой род от Ашага-баша, другого колена того же племени. Он был родной дядя (по матери) Мамед-шаха, сына Аббас-мирзы и преемника Фетх-Али-шаха.], которые, не желая возвратиться к христианству, подали в этом смысле жалобу тегеранским улемам. Но, не ограничиваясь этими (женщинами), Грибоедов посылал Якуба со своими людьми в разные дома отыскивать пленниц и забирать их силой. Такая мера возбудила в народе сильное волнение. Улемы же и муджтехиды [Высшее духовное лицо в шиитской иерархии.], к которым беспрестанно поступали жалобы, видя равнодушие правительства к действиям Грибоедова, заподозрили шаха в потворстве. Тогда у них и у казиев, шейхов и сеидов [Казий -- судья; шейх -- старец, лицо, пользующееся уважением по своим летам и образу жизни, староста при мечети; сеид -- потомок Мухаммеда.] заговорило чувство религиозной ревности, и было положено идти против министра. Они послали сказать ему, что если они и не имеют права вмешиваться в мирные соглашения обоих правительств, то обязаны нарушить молчание, когда дело касается основных начал шариата; основы же ислама поколеблены, коль скоро результат трактата состоит в том, чтобы плененные в Грузии женщины были силой отбираемы у мусульман. "Мы, -- говорили они, -- как представители нашей религии, согласно ее велениям, не можем оставаться равнодушными к мере, которая впоследствии повлечет за собой народное восстание". Когда посланные явились к Грибоедову с подобными доводами, он вспыхнул, и, осыпав их бранью и угрозами, отпустил, не дав удовлетворительного ответа.

После того улемы и сеиды собрались в Тегеранской соборной мечети, где к ним присоединился муджтехид Хаджи-Мирза-Месих, и с общего согласия решили восстать против министра. К ним примкнула большая часть городского населения, и скоро толпа недовольных, увеличившаяся прибывшими из окрестностей поселянами, достигла нескольких тысяч, так что дальнейший ход дела был уже вне власти правительства и улемов. Первому трудно было бороться против 100 тысяч сборища, которое, постоянно усиливаясь, приняло грозный вид и, наконец, хлынув к дому Грибоедова, окружило его. Принцы и другие вельможи, посланные шахом, чтобы уговорить толпу не предпринимать ничего опасного, возвратились без успеха; она решительно объявила, что если правительство станет ей препятствовать, она обратится против самого шаха. Между тем, посланник со всей миссией, в числе около 200 человек, заперся и взялся за оружие; некоторые же взобрались на крышу и начали стрелять, причем убили из толпы 14-летнего мальчика. Увидев это, народ с оружием в руках осадил посольский дом. Тогда Грибоедов приказал Якубу выйти к толпе, которая тут же его изрубила и отрезала ему голову. Затем высланы были две грузинки: их тотчас же возвратили в гарем. Из мусульман было убито 80 человек. Когда же некоторые из толпы бросились на крышу посольского дома, принц Зилли-султан и другие снова обратились к народу с увещеванием, но все было тщетно. Грибоедов, с 37-ю товарищами, был убит, а дом разграблен и разрушен; толпа же разошлась в разные стороны, и никто не знал, откуда она взялась и куда скрылась; из зачинщиков же и убийц никто не был открыт. Секретарь Мальцов, при самом начале дела, скрылся у одного мусульманина и спасся. Он был призван к шаху и осыпан его милостями.

Правительство начало размышлять об этой страшной катастрофе, причем распорядилось о предании земле убиенных на кладбище тегеранских церквей, а секретаря Мальцова, в сопровождении Назар-Али-хана Авшара и с почестями, отправило в Тавриз. Там он лично подтвердил наследному принцу (Аббас-мирзе) все ошибки Грибоедова".

Так повествует об умерщвлении нашего посольства персидский историк. Не вдаваясь в критическую оценку подробностей, заключающихся в приведенном отрывке, так как это отвлекло бы нас от прямой нашей задачи, заметим лишь, что, судя по сущности рассказа, причины постигшего нашу миссию несчастья сводятся: во-первых, к отсутствию знакомства Грибоедова с требуемым этикетом и незнанию им местных обычаев; во-вторых, к участию, принятому в евнухе Якубе, и, в-третьих, к укрывательству у себя женщин.