Последние два обвинения, о которых будет сказано ниже, справедливы. Что же касается первого, то оно вполне опровергается, сколько личными качествами Александра Сергеевича, столько же и тем близким знакомством его с языком, нравами и обычаями Персии, изучению которых он посвятил многие годы. Но беспристрастное изображение событий настолько же мыслимо в каждом персидском повествователе, сколько всем вообще персиянам присуще самохвальство и хвастовство, -- врожденные качества этой нации.
Обратимся к нашим документам.
Умерщвление русского посольства совершилось, как известно, 30 января 1829 года. Кроме Александра Сергеевича, в числе убитых были: 2-й секретарь, протоколист Аделунг, штабс-капитан Шахназаров, канцелярист князь Кобулов, переводчик князь Соломон Меликов, ординатор эриванского госпиталя Мальмберг, грузин Ростом, Дадаш-бек, камердинер Александр Дмитриев, повар Яков Захаров и пр., всего с казаками 37 человек. Спасся только 1-й секретарь, титулярный советник Мальцов.
Известие о злополучной участи русской миссии быстро распространилось по Персии, откуда слухи не замедлили проникнуть и в Закавказье. В некоторых провинциях они принимались недоверчиво, как вымысел, или, вернее, сплетня, столько свойственная увлекающемуся воображению восточного человека. Так военно-пограничный начальник в Кахетии генерал-майор Раевский, от 26 февраля, доносил командиру отдельного кавказского корпуса графу Паскевичу:
"Честь имею донести вашему сиятельству, что в Дагестане распространились слухи о разрыве Персии с Россией и об умерщвлении нашего посланника в Тегеране. Я еще не знаю, если сии известия нечаянно распространились, или намерением распущены муллами и хаджиями [Хаджи -- мусульманин, совершивший путешествие в Мекку.]. Я обратил все свои старания, чтобы уничтожить сии ложные слухи перед выступлением наших войск за границу, и дабы они не препятствовали набору лезгинского ополчения".
В других же местах слухи передавались в преувеличенном виде: "Из-за границы, -- доносил графу Паскевичу управляющий Карабагом майор Калачевский, -- беспрестанно привозятся сведения, что полномочный наш министр при дворе персидском казнен по приказанию шаха".
В таком виде слухи доходили и до Тифлиса. Первое, более подробное и обстоятельное донесение о событиях 30 января граф Паскевич получил от нашего генерального консула Амбургера, который от 8 февраля писал:
"Сегодняшнего утра прибыл сюда человек Миза-Муса-хана, который привез известия из Тегерана о случившемся там ужасном происшествии. Кажется, что духовенство тегеранское было главною причиною возмущения, сделавшего нашего министра жертвой ожесточенной черни, ибо в главной мечети провозглашали сбор правоверных. Злополучный Александр Сергеевич сделался жертвой своей храбрости. Услышав шум, выбежал с обнаженной саблей в руке, и в то самое мгновение был поражен брошенным камнем. Он пал от удара, ворвавшаяся толпа совершила его ужасную участь! Покой душе его! Все люди тут бросились к нему и все пали жертвой остервенелой черни.
Все имущество ограблено кровопийцами, и дом, данный министру шахом, совершенно разрушен [В бытность мою в 1853 г. в Тегеране, в доме, где жил Грибоедов, помещалась верблюжья артиллерия.].
Сам шах заперся в арке и окружился своим войском. Чернь целый день носилась по городу и еще неизвестно, какие другие неистовства произвела. Али-шах только с величайшим усилием мог пробиться до дома министра; несколько феррашей и насакчиев его при сем были убиты. От Мальцова все еще нет сообщений и до получения оных, как происходящих от очевидца, невозможно ручаться за справедливость получаемых известий. Наиб-султан [Наследник престола.] в отчаянии; при первом после сего неимоверного злодейства свидании со мной, сказал он мне: "Не знаю, какая злополучная судьба преследует меня! Только что успел я чрезвычайными стараниями и жертвами восстановить дружбу между Россиею и Персиею, сие ужасное смертоубийство, Иран навсегда запятнавшее, разрушает то, чего с таким трудом достиг. Да будет проклят Иран и самовольные жители его! Клянусь тем Богом, в которого мы оба веруем, ибо Он един, что я был бы рад заменить пролитую кровь кровью моих жен и детей. Что мне сказать про шаха? Бранить его не смею, молчать же о его слабости не могу. И это шах? Не выходит из своего гарема и не думает о приведении в послушание и в порядок своих подданных! Я не знаю, куда мне деться от стыда".