Испытывая некоторое опасение относительно безопасности г. Мальцова, я намерен отправить капитана Макдональда в Тегеран, дабы избавить г. Мальцова от всякой могущей ему приключиться обиды или дальнейшего оскорбления и сопровождать его в Тавриз. Мера эта, я надеюсь, будет одобрена вашим превосходительством; она принята с согласия и при содействии г. Арбургера". (Перевод с французского -- Ред.).
Но все эти известия исходили из источников персидских, и потому их надо было принимать с большой осторожностью. Ближе всего должны были разъяснить происшествие показания Мальцова, но он мог представить их только по прибытии в Нахичевань, откуда от 18 марта и доносил гр. Паскевичу:
"Наконец, достиг я границы нашей и могу иметь честь донести вашему сиятельству об участи российского посольства, при персидском дворе находившегося. Доселе не имел я никакой возможности исполнить сию обязанность, ибо в Тегеране был содержим, в течение 3-х недель, под караулом и потом с конным конвоем провожаем до самой границы; я не имел при себе цифири и следовательно не мог вверить бумаг своих какому-нибудь персидскому курьеру.
В Тегеране посланник наш был принят с такими почестями, которых никогда не оказывали в Персии ни одному европейцу. После первой аудиенции у шаха, при которой соблюдены были все постановления существующего церемониала и великолепных угощений, деланных нам по приказанию шаха тамошними вельможами, посланник имел приватную аудиенцию у его высочества. Шах обошелся с ним весьма ласково; говорил ему: "Вы мой эмин, мой визирь, все визири мои ваши слуги; во всех делах ваших адресуйтесь прямо к шаху, шах вам ни в чем не откажет", и много подобных вежливостей, на которые персияне щедры в обратной пропорции скупости своей на все прочее.
Все, что посланник требовал, было без отлагательства исполнено, а именно: последовал строжайший фирман Яхья-Мирзы, воспрещающий в Реште все притеснения, делаемые там нашим промышленникам, о которых ваше сиятельство изволили писать к посланнику, и такой же на имя казвин-ского шахзаде [Принц крови.], повелевающий ему освободить всех пленных, находящихся в доме бывшего сердаря эриванского Хусейн-хана. Шах прислал посланнику подарки и орден Льва и Солнца 1-й степени, а прочим чиновникам тот же орден 2-й и 3-й степени. Грибоедов сбирался ехать в Тавриз, а для сношений с министерством шаха и для представления его высочеству подарков от нашего двора оставлял меня в Тегеране; он имел прощальную аудиенцию у шаха; лошади и катера были готовы к отъезду, как вдруг неожиданный случай дал делам нашим совсем иной оборот и посеял семя бедственного раздора с персидским правительством.
Некто Ходжа-Мирза-Якуб, служивший более 15-ти лет при гареме шахском, пришел вечером к посланнику и объявил ему желание возвратиться в Эривань [Якуб -- житель города Эривани, из фамилии Маркарьян.], свое отечество. Грибоедов сказал ему, что ночью прибежища себе ищут только воры, что министр российского императора оказывает покровительство свое гласно, на основании трактата, и что те, которые имеют до него дело, должны прибегать к нему явно, днем, а не ночью. Мирза-Якуб был отослан с феррашами в дом свой, с уверением, что персияне не осмелятся сделать ему ни малейшего оскорбления.
На другой день он опять пришел к посланнику с той же просьбой; посланник уговаривал его остаться в Тегеране, представлял ему, что он здесь знатный человек, занимает второе место в эндеруне [Внутренне покои у мусульман.] шахском, между тем как у нас он совершенно ничего значить не может и т. п.; но, усмотрев твердое намерение Мирзы-Якуба ехать в Эривань, он принял его в дом миссии, дабы вывезти с собой в Тавриз, а оттуда, на основании трактата, отправить в Эривань. Грибоедов послал человека взять оставшееся в доме Мирзы-Якуба имущество, но когда вещи были уже навьючены, пришли ферраши Манучехр-хана [Из тифлисских армян, из фамилии Ениколоповых, впоследствии правитель Испагани. Он был взят в плен персиянами при Эривани, во время управления Закавказьем князя Цицианова, привезен в Персию и оскоплен в Тавризе.], которые увели катеров и вьюки Мирзы-Якуба к своему господину.
Шах разгневался; весь двор возопил, как будто бы случилось величайшее народное бедствие. В день двадцать раз приходили посланцы от шаха с самыми нелепыми представлениями; они говорили, что ходжа (евнух) то же, что жена шахская, и что следовательно посланник отнял жену у шаха из его эндеруна. Грибоедов отвечал, что Мирза-Якуб, на основании трактата, теперь русский подданный, и что посланник русский не имеет права выдать его, ни отказать ему в своем покровительстве. Персияне, увидев, что они ничего не возьмут убедительной своей логикой, прибегли к другому средству; они взяли огромные денежные требования на Мирзу-Якуба и сказали, что он обворовал казну шаха и потому отпущен быть не может. Для приведения в ясность сего дела, Грибоедов отправил его вместе с переводчиком Шах-Назаровым к Манучехр-хану. Комната была наполнена ходжами, которые ругали Мирзу-Якуба и плевали ему в лицо. "Точно, я виноват, -- говорил Мирза-Якуб Манучехр-хану, -- виноват, что первый отхожу от шаха; но ты сам скоро за мной последуешь". Таким образом, в этот раз, кроме ругательства, ничего не последовало.
Шаху угодно было, чтобы духовный суд разобрал дело; посланник на это согласился и отправил меня, чтобы я протестовал в случае противозаконного решения. С Мирзой-Якубом и переводчиком приехал я в дом шаро (духовного суда) и объявил Манучехр-хану, что если кто-либо позволит себе какое-нибудь ругательство в моем присутствии, то я этого не стерплю, кончу переговоры, уведу с собой Мирзу-Якуба, и они более его никогда не увидят; что я, со своей стороны, ручаюсь ему, что Мирза-Якуб также не скажет никому обидного слова. "Мирза-Якуб должен казначею шахскому несколько тысяч туманов, -- сказал мне Манучехр-хан. -- Неужели теперь эти деньги должны пропасть?" Я отвечал ему, что Мирза-Якуб объявил посланнику, что он никому не должен здесь гроша, и что следовательно должно представить законные документы, и если есть действительные векселя, т. е. засвидетельствованные в свое время у хакима, он принужден будет удовлетворить Зураб-хана. Манучехр-хан сказал: "Таких документов нет, но есть расписки, свидетели". "На основании трактата, -- сказал я, -- известно вашему высокостепенству, что такие расписки и словесные показания, если сам должник не признает их справедливыми, в денежных делах не имеют никакой силы; точно, Мирза-Якуб получал деньги от Зураб-хана, но он был казначеем в эндеруне и имел от шаха различные поручения, на каковые и издерживал получаемые деньги. Он говорит, что может это доказать имевшимися в его доме бумагами и расписками; но ваше высокостепенство послали людей своих, которые силой проникли в его дом, когда он уже находился под покровительством нашей миссии, которые унесли вещи, увели катеров и лошадей его; а может быть, и выкрали означенные бумаги; вам следовало описать вещи и бумаги в присутствии русского чиновника, а не насильственно и самовольно захватить все, что попало, и, следовательно, вся ответственность за нарушение прав русского подданного падает на вас; каким образом суд может приступить к справедливому решению, когда Зураб-хан имеет при себе документы, между тем, как бумаги Мирзы-Якуба у него отобраны и, может быть, теперь уже уничтожены". "Хорошо, -- сказал Манучехр-хан, -- но в трактате вовсе нет того, что вы говорите". В ответ ему я приказал переводчику прочесть некоторые отмеченные мной статьи коммерческой конвенции, и все присутствовавшие после прочтения оных остолбенели от удивления. "Если так, -- сказал Манучехр-хан, -- то духовного суда по этому делу быть не может; пусть все останется как есть".
На другой день посланник был у шаха и согласился на предложение его высочества разобрать дело Мирзы-Якуба с муэтемедом [Собственно муэтемед-иддоулэ, то есть опора правительства, -- титул Манучехр-хана.] и Мирза-Абуль-Хасан-ханом; но сие совещание отлагалось со дня на день, до тех пор, пока смерть посланника и Мирзы-Якуба сделали оное невозможным.