Между тем, посланник прилагал неусыпное старание об освобождении находившихся в Тегеране пленных. Две женщины, пленные армянки, были приведены к нему от Аллах-Яр-хана. Грибоедов допросил их в моем присутствии, и когда они объявили желание ехать в свое отечество, то он оставил их в доме миссии, дабы потом отправить по принадлежности.
Впрочем, это обстоятельство так маловажно, что об оном распространяться нечего. С персидским министром об этих женщинах не было говорено ни слова, и только после убиения посланника начали о них толковать. Я это представил в Тавризе каймакаму, утверждавшему, что женщины были главной причиной убиения посланника. "Ваше высокостепенство, -- сказал я ему, -- имеет в руках своих всю переписку посланника с тегеранским министерством; там много говорено о Ходжа-Мирзе-Якубе, но есть ли хоть одно слово о женщинах?" Он отвечал: "Точно, о женщинах нигде не упоминается, но они были удержаны вами насильственно против своей воли". "Смею уверить вас, -- сказал я ему, -- что при мне объявили они посланнику желание возвратиться в свое отечество, а лучшим доказательством, что посланник никогда насильно не брал тех, которые не имели желания отсюда ехать, может служить происшествие, известное вам, которому весь Казвин был свидетелем. Там находились в доме одного сеида две женщины, из коих одна армянка, а другая -- немка, из принадлежавших к Тифлису колоний. Они были приведены к посланнику, и когда объявили, что желают остаться в Кавзине, то немедленно же были отпущены к сеиду".
Между тем дошло до сведения муджтехида Мирзы-Месиха, что Мирза-Якуб ругает мусульманскую веру. "Как, -- говорил муджтехид, -- этот человек 20 лет был в нашей вере, читал наши книги и теперь поедет в Россию, надругается над нашей верой; он изменник, неверный и повинен смерти!" Также о женщинах доложили ему, что их насильно удерживают в нашем доме и принуждают будто бы отступиться от мусульманской веры.
Мирза-Месих отправил ахундов к Шахзадэ-Зилли-султану; они сказали ему: "Не мы писали мирный договор с Россией, и не потерпим, чтобы русские разрушали нашу веру; доложите шаху, чтобы нам непременно возвратили пленных". Зилли-султан просил их повременить, обещал обо всем донести шаху. Ахунды пошли домой и дорогой говорили народу: "Запирайте завтра базар и собирайтесь в мечетях; там услышите наше слово!"
Наступило роковое 30-е число января. Базар был заперт, с самого утра народ собирался в мечети. "Идите в дом русского посланника, отбирайте пленных, убейте Мирзу-Якуба и Рустема!" -- грузина, находившегося в услужении у посланника. Тысячи народа с обнаженными кинжалами вторглись в наш дом и кидали каменья. Я видел, как в это время пробежал через двор коллежский асессор князь Соломон Меликов, посланный к Грибоедову дядей его Манучехр-ханом; народ кидал в него каменьями и вслед за ним помчался на второй и третий двор, где находились пленные и посланник. Все крыши были уставлены свирепствующей чернью, которая лютыми криками изъявляла радость и торжество свое. Караульные сарбазы (солдаты) наши не имели при себе зарядов, бросились за ружьями своими, которые были на чердаке и уже растащены народом. С час казаки наши отстреливались, тут повсеместно началось кровопролитие. Посланник, полагая сперва, что народ желает только отобрать пленных, велел трем казакам, стоявшим у него на часах, выстрелить холостыми зарядами, и тогда только приказал заряжать пистолеты пулями, когда увидел, что на дворе начали резать людей наших. Около 15-ти человек из чиновников и прислуги собрались в комнате посланника и мужественно защищались у дверей. Пытавшиеся вторгнуться силой были изрублены шашками, но в это самое время запылал потолок комнаты, служившей последним убежищем русским: все находившиеся там были убиты изверженными сверху каменьями, ружейными выстрелами и кинжальными ударами ворвавшейся в комнату черни. Начался грабеж: я видел, как персияне выносили на двор добычу и с криком и дракой делили оную между собой. Деньги, бумаги, журналы миссии -- все было разграблено (я полагаю, что бумаги находятся в руках персидского министерства).
В это время пришел присланный от шаха майор Хади-бек с сотней сарбазов, но у сего вспомогательного войска не было патронов; оно имело приказание против вооруженной свирепствующей черни употреблять одно красноречие, а не штыки, и потому было спокойным свидетелем неистовств. Также прислан был визирь Мирза-Мамед-Али-хан и серхенг (полковник). Увидев серхенга, с которым я был довольно коротко знаком, я просил его к себе. Он сказал мне, что посланник и все чиновники миссии убиты; что он не понимает, как мог я спастись, приставил к комнате моей караул и обещал вечером посетить меня. За час до захода солнца, когда в разоренном доме нашем оставались одни только сарбазы, пришел шахский чиновник, который четырем стенам прочел громогласно фирман, повелевающий народу, под опасением шахского гнева, удалиться спокойно из нашего дома и воздержаться от всякого бесчинства.
В 9 часов вечера пришел серхенг с вооруженными гулямами, нарядил меня и людей моих в сарбазские платья и повел во дворец Зилли-хана.
Всего убито в сей ужасный день 37 человек наших и 19 тегеранских жителей".
Из донесения Мальцова оказывается, что причиной убиения Грибоедова послужили евнух Мирза-Якуб и две женщины из гарема Аллах-Яр-хана, в чем показания его в общих чертах совершенно согласны с рассказом персидского историка. Но что же вынудило Грибоедова так горячо за них вступиться? Руководствовался ли он в этом случае исключительно статьей туркменчайского трактата, без какого-либо иного побуждения, или же здесь была замешана и посторонняя интрига? Вот, по моему мнению, те вопросы, разрешением коих могут объясниться действия нашего министра, повлекшие за собой избиение всей нашей миссии. Постараюсь ответить на них, руководствуясь данными и сообщениями, так сказать, непосредственного местного изыскателя, предпоставившего себе целью всестороннее разъяснение занимающего нас события и обстоятельств, предшествовавших ему и за ним последовавших.
Грибоедов на пути в Персию, как известно, остановился в Тифлисе. Здесь он принял к себе на службу несколько туземцев, из армян и грузин, людей неблагонадежных, чуждых всякого образования, и вдобавок, весьма сомнительной нравственности. В этом отношении из среды их особенно выделялись личности Дадаш-бека и Рустем-бека. Тут невольно напрашивается возражение, что Грибоедову, обладавшему столь глубоким знанием человеческого сердца, людских страстей и пороков, никто не мешал быть осмотрительнее в выборе чиновников. Но при этом не следует упускать из виду, что в данном положении Грибоедову выбирать было не из кого, а познание людей с их характером и наклонностями достигается долгим непосредственным наблюдением той среды, из которой они вышли. А тифлисская общественная среда, особенно не аристократическая, Грибоедову мало была известна; притом же на него могли повлиять рекомендации и указания новой родни, которую он приобрел вследствие своей только что совершившейся женитьбы. Итак, чего же можно было ожидать от соприкосновения подобных упомянутых личностей с народом, с которым мы только что успели покончить наши расчеты, достигнув необыкновенно блестящих в нашу пользу результатов, и который ни по нравам и обычаям, ни по вере, -- словом, ни с какой стороны нам не мог симпатизировать? Недружелюбное настроение персиян против посольства обнаружилось еще во время следования его из Тавриза в Тегеран. Обязанные нести все расходы по переезду и продовольствию нашей миссии, сельские жители нередко подвергались со стороны вышеупомянутых закавказских туркменцев, а главным образом, со стороны Рустем-бека всевозможным поборам и другим притеснениям, которые в Кавзине, по случаю попытки освободить из неволи увезенную из Эривани немку, жену какого-то сеида, едва не имели трагического исхода. С прибытием в Тегеран они еще более начали буйствовать, так что нередко в пьяном виде, с обнаженным оружием и с криками ходили по улицам, предаваясь открытому разврату, что само собой противоречило основным правилам шариата, задевая и без того возбужденную щекотливость жителей столицы. Чаша терпения персиян должна была переполниться, когда названные лица, в своем неразумном ослеплении, успели склонить Грибоедова действовать по их видам в деле освобождения их родственниц и друзей, плененных персиянами при нашествии Ага-Мамед-хана на Тифлис (1795 г.) и в последующих войнах России с Персией за обладание Закавказьем. Высказываясь таким образом, я, само собой разумеется, далек от мысли объяснять действия Грибоедова в этом случае исключительно влиянием одних только лиц, взятых им на службу из закавказских уроженцев, что было бы недостойно нашего посланника; -- нет, он в своем образе действий руководствовался точным смыслом туркменчайского трактата, считая себя вне всякой опасности. Дело только в том, что, подчинив себя влиянию людей, о которых здесь идет речь, и действуя в их родственных интересах, он зашел слишком далеко, простирая иногда свое покровительство на тех из пленниц, которые находились в гаремах лиц, слишком влияние шаха было совершенно парализовано неожиданностью вспыхнувшего народного мятежа, мгновенно возбужденного внушениями фанатичного духовенства. Всякая попытка его сдержать силой волнение народа угрожала бы опасностью собственной его жизни. В этом случае действительное влияние могла оказать только одна личность -- муджтехид тегеранский, мулла Месих, но как отъявленный изувер и враг христиан, а в особенности русских, он подлил в огонь масла и одним сигналом "джехад" [Джехад -- слово арабское, в переводе: священная война, война против неверных.] погубил небольшую нашу колонию.