Вмѣсто семи лѣтъ, Вукашинъ царствуетъ уже шестнадцать. А сколько зла успѣлъ сотворить онъ! Сиротствующій народъ носилъ прежде шелковыя одежды: теперь переодѣлся въ суконныя. Вотъ и Урошъ доросъ уже до силы и разума. Подзываетъ онъ старую мать свою: "Матушка, дай мнѣ кусокъ хлѣба отцовскаго!" "Есть хлѣбъ, отвѣчаетъ ему старая мать, есть хлѣбъ, только онъ у другаго; а у кого,-- у кума, короля Вукашина." Съѣзжаются на Косовѣ полѣ, собираются три брата Мрнявчевичи, четвертый законный царь ихъ; ставятъ они шатры и ведутъ споръ между собою: на комъ изъ нихъ сербское царство. Каждый изъ братьевъ, Вукашинъ, Углѣша и Гойко, говорятъ: на мнѣ царство; молчитъ только бѣдный Урошъ, не смѣетъ сказать слова передъ тремя братьями. Споръ не рѣшенъ, а дѣло уже до ножей доходитъ. Посылаютъ въ Призренъ, столицу Душанову, къ протопопу Недѣлькѣ: онъ исповѣдалъ и причастилъ умиравшаго царя, онъ его волю слышалъ; у него старославныя книги, онъ въ нихъ прочитать можетъ; онъ знаетъ, на комъ сербское царство; пусть придетъ онъ на Косово, пусть порѣшить споръ между соперниками. Какъ огонь летятъ вѣстники; а протопопа дона нѣтъ, онъ служитъ утреню и литургію въ храмѣ Божіемъ; врываются въ церковь, ударами гонятъ старика на Косово; молится онъ: "Отбейтесь вы, сильные! дайте мнѣ въ церкви законъ совершить, я окажется во всевѣдѣніе, на комъ царство сербское." Отслужилъ протопопъ литургію и выходитъ съ рѣшеніемъ: "Дѣти мои! правда, я исповѣдалъ и причастилъ царя покойнаго: но я не о царствѣ его спрашивалъ, спрашивалъ о грѣхахъ его. А идите вы къ городу Прилипу, во дворы Марка Королевича: у меня онъ книгамъ выучился, при царѣ покойномъ былъ онъ писаремъ, у него книги старославныя, и знаетъ онъ, на комъ царство сербское; вы зовите его на Косово, будетъ онъ правду сказывать, и скажетъ ее, ибо никого не боится, кромѣ единаго Бога истиннаго." Такъ пригодились народу плоды попеченій Душановыхъ: близь патріаршей столицы, въ Дяковѣ (Дьяковѣ), основалъ онъ народное училище, лля образованія духовенства и лицъ должностныхъ. Теперь не одни уже старики, подобно Югу-Богдану, не одни духовные, умѣли читать старославныя книги; были и въ молодежи знатоки ихъ, и таковымъ былъ Марко, призываемый, какъ сама совѣсть, для произнесенія послѣдняго суда надъ отцемъ, для рѣшенія кровавой драмы.
Марко давно уже былъ недоволенъ всѣмъ, что совершалось тогда въ Сербіи, а слѣдовательно давно уже долженъ былъ вступить въ холодныя, даже непріязненныя отношенія къ отцу своему; съ сыномъ соглашалась и мать, раздѣлявшая его убѣжденія. Вмѣстѣ удалились они къ границамъ Албаніи и жили тамъ уединенно въ неприступномъ замкѣ Прилипа. Но какъ ни былъ далекъ Марко отъ участія въ дѣлахъ государственныхъ, онъ однако очень хорошо зналъ ихъ положеніе, уже по самымъ разъѣздамъ своимъ, которые предпринималъ для своихъ частныхъ богатырскихъ подвиговъ. Потому, когда вѣстники постучались у воротъ замка и со смиреннымъ поклономъ предстали предъ очи Марка, онъ встрѣтилъ ихъ полунасмѣшливымъ вопросомъ о сонмѣ правителей, занявшихъ въ Сербіи мѣсто единаго царя: "Добро пожаловать, дорогія дѣти мои! Здоровы ли сербскіе витязи, и честные цари, и короли Сербіи?" Отвѣчаютъ, что "все здорово, только немирно." Сынъ пошелъ передать матери, за чѣмъ звали его на Косово. Пѣсня прибавляетъ: "сколько самъ Марко давалъ вѣсу правдѣ, столько еще молила его о правдѣ мать Евросима." Она говорила: "Марко, сынъ мой, единый у матери! Я кормила тебя, и заклинаю тебя этой пищей, да не будетъ она мною проклята: не моги, сынъ, говорить криво, на какую бы сторону кривизна не падала, на сторону ли отца, или дядьевъ; а говоря ты по правдѣ Бога истиннаго; сынъ, не погуби души своей; лучше тебѣ сгубить голову, нежели огрѣшить душу свою." Напутствованный такимъ завѣтомъ, Марко беретъ книги староставныя и въѣзжаетъ на ровное Косово; видятъ его изъ шатровъ своихъ и отецъ, и дядья; каждый думаетъ: вотъ онъ заѣдетъ ко мнѣ, вотъ онъ рѣшитъ дѣло на мою сторону. Марко не поворачиваетъ головы своей и молча проѣзжаетъ мимо, прямо къ шатру слабаго Урова. На другой день, на разсвѣтѣ, идутъ всѣ въ церковь, слушаютъ тамъ утреню, и по окончаніи церковной службы выходятъ на поле. Садятся всѣ за длинные столы передъ церковью. Марко беретъ староставныя книги, смотритъ въ нихъ, а самъ говоритъ такія рѣчи: "Отецъ мой, краль Вукашинъ! Мало тебѣ твоего королевства, мало тебѣ, чтобъ ему пусто было? Такъ нѣтъ: отымаете чужое царство. А ты, дядя, деспотъ Углѣша, и ты, дядя, воевода Гоіко! мало вамъ деспотства и воеводства, чтобы обоимъ имъ пусто? Такъ нѣтъ: отымаете чужое царство? Видите ли вы, чтобы васъ Богъ не видѣлъ? Видите ли: книга говоритъ,-- на Урошѣ царство, отъ отца осталось оно сыну, юношѣ царство по родовому наслѣдству; ему назначилъ Душанъ свое царство, при смерти своей, когда почилъ онъ." Разъяренный отецъ вскакиваетъ изъ за столовъ, выхватываетъ ножь и бросается на сына; бѣжитъ Марко; "ибо -- говоритъ пѣсня -- не пристоитъ ему биться съ своимъ родителемъ"; три раза обѣжали вокругъ церковь, вотъ уже почти настигнута жертва, какъ изъ церкви послышался голосъ: "Бѣги сюда, Королевичъ Марко! Видишь, настигаетъ тебя погибель, погибаешь отъ своего родителя, а за правду Бога истиннаго!" Отворились врата церковные, и, когда Марко вбѣжалъ, снова захлопнулись. Увлеченный порывомъ своимъ, Вукашинъ ударилъ ножемъ въ свинцовую дверь, изъ нея показались капли крови. Раскаялся отецъ: "Увы, Боже единый! Погубилъ я сына своего!" "Нѣтъ, отвѣчалъ голосъ изъ храма: ты не Марка поразилъ, поразилъ Божьяго Ангела." И снова желчный гнѣвъ разлился въ сердцѣ разъяреннаго отца; предъ церковными вратами раздались его громогласныя проклятія: "Сынъ Марко, убей тебя Богъ! Не имѣть бы тебѣ ни порожденія, ни гроба! Не выпасть бы душѣ твоей, пока не наслужишься ты у дара турецкаго!" Клянетъ Вукашинъ, а съ другой стороны слышатся благословенія Уроша: "Кумъ Марко, помоги тебѣ Богъ! Чтобы лице твое свѣтло было на судѣ! чтобы сѣкла сабля твоя на поединкѣ! чтобы не было молодца выше тебя! чтобы всюду поминалось имя твое, пока есть солнце и мѣсяцъ!" Пѣсня знаменательно присоединяетъ: "Каковъ приговоръ произнесли оба надъ Маркомъ, такъ и исполнилось съ нимъ." И точно ни одно слово раздраженнаго проклятія и восторженнаго благословенія не минуло безъ послѣдствій: все перенесъ на себѣ Марко, и здѣсь-то все трагическое значеніе лица его, и здѣсь-то глубокое выраженіе народнаго тина сербскаго. Что сдѣлалось потомъ съ его матерью, неизвѣстно; но самъ онъ долженъ былъ получить еще большую рѣшимость. Онъ не участвовалъ въ послѣдующихъ великихъ событіяхъ, потрясшихъ и низвергнувшихъ Сербію. Оскорбленный во глубинѣ души, мыкалъ онъ горе въ отчаянныхъ подвигахъ богатырства; скоро оставилъ онъ родину, чтобы служить ей вдали своимъ вліяніемъ на султана; скоро явился онъ въ станѣ Турокъ, а потому мы будемъ встрѣчаться съ нимъ уже не на долго.
Такъ послѣдовало роковое рѣшеніе спора на полѣ Косовѣ. Но но все еще было кончено. Сынъ избѣжалъ ярости отцовской, и ей суждено было пасть на невиннаго виновника раздора: 1367 года, Урошъ палъ подъ ножемъ Вукашина, на Косовѣ полѣ, я съ той поры полились цѣлые потоки крови, какъ бы въ возмездіе, скоро послѣ того увлажившія мѣсто перваго цареубійства сербскаго.
Излишне было бы прибавлять, что Вукашинъ явился теперь вполнѣ самовластнымъ владыкою Сербіи, на сколько обширенъ былъ объемъ власти при раздѣлѣ между братьями, при общемъ стремленіи къ независимости въ каждомъ округѣ и въ каждомъ правителѣ, и наконецъ въ рукахъ человѣка, изумившаго народъ свой и окрестныя страны дерзостью злодѣяній. Онъ оторвалъ Сербію отъ всего прошедшаго, отъ всѣхъ тѣхъ государственныхъ пенятій и надеждъ, которыя воспитаны были предшествовавшею исторіею, и это выразилось даже въ самой внѣшности, въ перенесенія столицы въ Приштину. Сербская поэзія не остановилась ни на одномъ мгновеніи четырехъ-годичнаго его правленія, или, лучше,-- она отвратилась отъ него, какъ будто бы ничего не знаетъ и не помнитъ о томъ. Вслѣдъ за нею, взоры наши устремляются къ другой сторонѣ кругозора, туда, гдѣ собиралась и густила грозная туча. Близорукая, на гражданской безнравственности коренившаяся, политика Грековъ давно уже, и во времена Душана, выводила мало по малу на сцену европейской исторіи полчища Турокъ, тамъ и сямъ выходившія изъ Азіи на материкъ государствъ европейскихъ, преданныхъ взаимнымъ раздорамъ. Видимое распаденіе сербскаго царства было новою причиною удобнаго соединенія Грековъ и Турокъ. Но всеобщая опасность соединила въ свою очередь я правителей сербскихъ съ ненавистнымъ Вукашиномъ. Ему судьба давала случай омыть своя преступленія и не отказала въ возможности доблестнаго конца жизни, растерзанной трагическими потрясеніями. Шестьдесятъ тысячь Сербовъ собралось снова на Косовѣ полѣ; одно имя котораго соединялось нѣсколько лѣтъ съ несчастіемъ, и двинулись отсюда противъ превосходнаго количествомъ войска Мурадова. Первыя дѣйствія были блистательны: потерявъ до 30,000, Турки и Греки бѣжали. Во неосторожные побѣдителя преслѣдователи бѣгущимъ за рѣку Марицу (до города Черина), гдѣ враговъ ожидала новая помощь и болѣе благопріятныя обстоятельства. Счастіе обернулось: отъ неосторожности предводителей погибло множество Сербовъ (и въ числѣ ихъ братья Вукашина, храбрый Углѣша и Гойко). Пѣсни откликаются снова. То было 26-е число Сентября, 1371 года. Съ позаранку, еще до зари и бѣлаго дня, дѣвушка Турчанка вышла полотно бѣлить на Марицу. До солнца вода текла чистая; съ восхожденія солнца рѣка замутилась и ударила кровавымъ потокомъ. Проноситъ она въ волнахъ коней и шапки, а предъ полднемъ молодцовъ раненыхъ. И нанесла вода какого-то витязя, взяла его на матицу, да и повернула вдоль по теченію Марицы. Витязь видитъ ори рѣкѣ дѣвушку, и, какъ названую сестру по Богу, начинаетъ молить ее: "Богомъ сестра, красавица дѣвушка! Брось мнѣ одинъ кусокъ полотна твоего, вытащи меня изъ Марицы, оставлю я тебя за то въ почести." Дѣвушка приняла побратимство по Богу и исполнила просьбу. А на витязѣ семнадцать ранъ, и чудная одежда на немъ: на бедрѣ у него сабля окованная, на саблѣ три золотыхъ рукоятки, въ рукояткахъ три камня дорогихъ,-- стоятъ сабля три царевыхъ города. А у дѣвушки братъ дома. И проситъ ее побратимъ новый: "Сестра моя, Турчанка дѣвушка! поди, скажи брату своему, перенесъ бы онъ меня во дворъ свой бѣлый. У меня три пояса съ деньгами, и въ каждомъ по триста дукатовъ: одинъ я тебѣ подарю" другой брату твоему, третій пойдетъ на лѣченье моихъ ранъ моихъ. А дастъ Богъ, излѣчу я раны, облеку тебя и брата твоего почестью." Прибылъ Мустафа-ага; но прельстился онъ на саблю раненаго, добилъ его и потомъ продаетъ саблю въ станѣ турецкомъ. Случился тутъ Марко, узналъ саблю отцову и смертью наказалъ кровожаднаго. Тяжела была его сердцу эта послѣдняя встрѣча съ тѣнью покинутаго отца, оживившая въ памяти лице того, кто уже не существовалъ болѣе и палъ въ рядахъ соотечественниковъ, тогда какъ бездольный сынъ окруженъ былъ пріемомъ и милостью закоренѣлыхъ враговъ. Нѣсколько разъ султанъ присылалъ вѣстниковъ звать Марка къ себѣ: Марко какъ будто не слышитъ, молчитъ и пьетъ только вино. Когда уже досадили ему, встаетъ осъ наконецъ: волчью шубу свою спустилъ на бокъ, взялъ булаву тяжелую, и, съ забвеніемъ всѣхъ турецкихъ приличій, входитъ въ палатку, султана, въ сапогахъ садится на коверъ возлѣ него, и мѣряетъ царя поперегъ взоромъ, а изъ очей у него выжимаются кровавыя слезы. Какъ посмотрѣлъ на него султанъ, ну отодвигаться подальше; а Марко все ближе и ближе, пока царя притиснулъ къ стѣнѣ; тотъ сунулся въ карманы и подаетъ сто дукатовъ. "Ступай, Марко, напейся вина; что это тебя такъ разсердили?" "Не спрашивай, царь, отецъ мой названый: узналъ я саблю отца своего; да если бы, далъ Богъ, узналъ ее въ твоихъ рукахъ, я также точно и на тебя бы разлютился". Всталъ онъ и скрылся въ шатрѣ своемъ.
Престолъ сербскій оставался празднымъ; имѣлъ ли Лазарь на него законныя права, или нѣтъ, но только онъ поспѣшилъ изъ своей области, Мачвы и Срена, спокойною рукою взялъ вѣнецъ царскій, надѣлъ его на себя безъ всякихъ сопротивленій и поселился въ прежней столицѣ сербской -- Призренѣ, во дворахъ Душановыхъ. Лазаряца, какъ кругъ пѣсень, сосредоточенныхъ около одного имени, упоминавшая прежде о немъ по большей части мимоходомъ, идетъ теперь длиннымъ рядомъ сказаній, и, чѣмъ ближе къ концу, тѣмъ все болѣе и болѣе оживляется. Сбылось предсказаніе старославныхъ книгъ, прочитанныхъ нѣкогда Югъ-Богданомъ; предстояло сбыться и другимъ грознымъ ихъ предвѣщаніямъ. Но первое время не сулило еще ничего печальнаго, и даже совершенно просвѣтлѣло въ воззрѣніи народномъ.
Лазарь не отличался ни особеннымъ умомъ и искусствомъ правительственнымъ, ни силою покорять безусловной власти самовольныхъ совмѣстниковъ, или умѣньемъ врачевать до корня язвы народныя. Напротивъ, не разъ даже видимъ его въ странномъ бездѣйствіи: но современники хорошо знали, что дѣйствительно ему иногда нечего было дѣлать. Правители и воеводы областей остались не только при своихъ прежнихъ стремленіяхъ къ самостоятельности, но даже успѣли утвердить ее за собою, Тиртко въ Босніи, Алтаманъ въ Герцеговинѣ, Балла въ Зетѣ (Черной Горѣ) и Приморьѣ, Кастріотъ въ Албаніи. Лазарь на престолѣ своемъ удовольствовался даже именованіемъ князя, но подъ этимъ титуломъ успѣлъ по крайней мѣрѣ сдержать средоточіе древняго царства, Расію и часть Македоніи, присоеднивъ сюда крѣпкою связью всѣ земли нынѣшняго княжества, съ Мачвою и Сремомъ при Дунаѣ. Тѣмъ самымъ сохранилась еще точка опоры, поддерживавшая въ народѣ сознаніе о государственномъ единствѣ Сербіи. Оставалось хотя сердце, еще привлекавшее къ себѣ токи народнаго сочувствія и бившееся теплотою идущихъ отъ старины единыхъ вѣрованій, единыхъ надеждъ и движеній воля народной. Сверхъ того, нужно всегда помнить, какъ помнилъ самъ сербскій народъ" и для того-то мы предварительно и очертили страшныя и кровавыя событія, предшествовавшія вступленію на престолъ Лазаря: послѣ нихъ, впервыя явилась еще возможность вздохнуть свободнѣе. Лазарь, какъ человѣкъ и правитель, не былъ дотолѣ запятнанъ никакимъ преступнымъ дѣяніемъ; онъ былъ лично мужественъ, честенъ, добръ, и желалъ отъ души всякого добра народу; своимъ присутствіемъ какъ будто очищалъ онъ все, входившее въ объемъ его ограниченной, но благотворной власти; даже церковное проклятіе, во время прежнихъ раздоровъ наложенное въ Царѣградѣ на Сербовъ, было снято. Вотъ почему народъ привязался въ нему искреннею любовію; вотъ почему осталось по немъ такое живое я свѣтлое воспоминаніе во всемъ народѣ, связавшемъ съ его памятью цѣлый особый кругъ пѣсень.
Народная память Сербовъ и творческія былины ихъ не обращаютъ вниманія на темныя стороны царствованія Лазаря, какъ будто бы ихъ и не было, какъ будто бы весьмнадцать лѣтъ его правленія были эпохою совершеннаго спокойствія, не угрожавшаго никакой впереди утратой, и какъ будто бы роковая гибель пришла въ заключеніе совершенно неожиданно, обрушившись мгновеннымъ ударомъ. Почти навѣрно можно сказать, что такъ точно думали и современники Лазаря, люди его эпохи и его государства, ибо они явно покоили себя, и, устраивая ближайшее обезпеченіе, не только не готовили энергическихъ мѣръ для отпора возможнымъ страшнымъ переворотамъ, но даже и ускоряли ходъ послѣднихъ своимъ безсознательнымъ содѣйствіемъ. Мы сейчасъ убѣдимся въ этомъ, если выступимъ изъ свѣтлой области Лазарева правленія, гдѣ все кажется такъ безмятежно, въ окрестныя страны и тамошнія событія; и, какъ скоро перенесемся къ послѣднимъ, увидимъ тотчасъ, какую мрачную тѣнь бросаютъ они съ своей стороны на Сербію въ объемѣ власти и эпохи Лазаревой.
Азіатскіе выходцы успѣли уже стать твердою стопою на почвѣ европейской и основались въ Адріанополѣ. Сербскіе воеводы, остававшиеся еще въ нѣкоторыхъ областяхъ Румеліи, вскорѣ должны были уступить имъ. Безъ значительнаго сопротивленія пала Болгарія; почти даромъ досталась она завоевателямъ, и не только другія страны, даже родная сестра ея, Сербія, въ послѣднее время такъ тѣсно съ лею связанная, Сербія, гдѣ владычествовалъ тесть короля болгарскаго Шипмана, не подала ей руку помощи. Не много спустя, Эпиръ и Албанія, области, считавшіяся также сербскими, признали свою зависимость отъ Турокъ. И этого мало: скоро во владѣніе ихъ переходитъ сербскій городъ Нишъ, ключъ къ прочимъ областямъ и средоточію тогдашняго государства. Вырывается у всякого нетерпѣливый вопросъ: отчего же не соберутъ и не соединятъ вмѣстѣ послѣднія силы свои три народа, представители православнаго христіанства на югѣ, недавно еще столь могущественные, а теперь понявшіе уже общаго врага своего и имѣвшіе предъ очами явную и близкую опасность, однимъ словомъ, Греки" Болгаре и Сербы? И всякой спрашивающій ждетъ-не дождется отвѣта, и рвется отъ негодованія, и готовъ отказаться отъ всякого пониманія исторіи, когда она отвѣчаетъ ему, что на самомъ дѣлѣ этого не случилось, что Греки Болгаре и Сербы не совершили того, чего требовалъ осязательный смыслъ общечеловѣческой исторіи. И дѣйствительно, тотъ, кто убѣжденъ, что исторія имѣетъ дѣло не съ народами, а съ истинами я идеями, которыя волнообразно движутся въ воздухѣ, тотъ долженъ отказаться отъ исторія народовъ, отъ изученія эпохъ ея, и слѣдовательно отъ рѣшенія того вопроса, который поднялся у насъ при взглядѣ на Сербовъ, Болгаръ и Грековъ, стоявшихъ предъ лицомъ завоевателей -- Турокъ. А между тѣмъ, дѣло уясняется для того, кто хорошо знакомъ съ народными свойствами я особенностями помянутыхъ трехъ* представителей занимающей насъ исторіи. Такъ многозначительна всякая народность, что самые недостатки ея и случайности, пораждаемыя недостатками и слабостями, требуютъ глубокаго изученія, ибо постоянно входятъ двигателями въ историческое движеніе, ко злу ли, по своей природѣ, къ добру ли, подъ рукою Промысла, руководящаго исторіей. А потому прежній вопросъ нашъ -- "отчего же нѣтъ"?-- получаетъ относительно Грековъ рѣшеніе -- "суть бо Греци лстиви и до сего дни", рѣшеніе, введенное въ исторію нашимъ первымъ лѣтописателемъ, отмѣтившимъ народную черту льстивости, перемѣнчивости и уклончивости, особенно въ столкновеніяхъ съ другимъ народомъ -- Славянами. И нужно правду сказать, Славяне отплатили имъ за уклончивость: когда взять быль послѣ Царьградъ, Сербы одни изъ первыхъ спѣшили поздравить Maгомета. А о характерѣ самихъ Славянъ? Но что намъ говорить о томъ, когда опять громко вопіетъ исторіями когда на самихъ себѣ, до сегодня, испытываемъ мы подобныя рѣшенія! А Чехи, во всю историческую жизнь свою узнававшіе горькимъ опытомъ неизмѣнный народный характеръ своихъ ближайшихъ западныхъ сосѣдей, стремящихся къ порабощенію, сперва нравственному, а потомъ и внѣшнему, физическому, торжественно изгонявшіе ихъ изъ своего государства. И снова мало по малу допускавшіе, пока уже стадо поздно? А тѣ Славяне, которые добровольно не только допускаютъ, но даже приглашаютъ къ себѣ иноплеменниковъ и потомъ, историческимъ поступаніемъ успѣвши переродить ихъ въ своей народности, снова думаютъ видѣть необходимость въ воспринятіи чуждаго, вымышляя для своихъ уловокъ утонченныя до послѣдней отвлеченности названія притеки, оплодотворенія, черпанія, общенія, въ д.? Благо наше, что подобные недостатки наши, воплотившіеся въ длинномъ рядѣ разнообразныхъ событій, начинаемъ мы, Славяне, сознавать наконецъ и оглашать словомъ отъ Праги до Москвы, отъ Вислы до Черной Горы и Балканъ. Какъ не пользуемся мы раздорами въ умственной жизни чужеродцевъ, чтобы убѣдиться въ ихъ несостоятельности, такъ не пользовались южные Славяне раздорами, нерѣдко случавшимися въ турецкомъ станѣ; какъ мало поддерживаемъ мы свою духовную, нравственную самостоятельность, такъ не поддерживали тѣ внѣшнюю и государственную: что лучше и важнѣе, что опаснѣе и гибельнѣе, что здѣсь можетъ стать на мѣсто причины, что слѣдствія? И дивиться ли намъ, что Лазарь, послѣ завоеванія Ниша, въ І375 году, заключилъ даже договоръ, съ нѣкоторыми залогами зависимости отъ Турокъ, близоруко усматривая въ этой мѣрѣ обезпеченіе остальныхъ владѣній? И этого мало: при покореніи одного края, въ войскѣ турецкомъ участвовали Славяне изъ другаго. Недостаточно видѣть здѣсь одну безпечность славянскую: тутъ, какъ и во всѣ времена, у Славянъ привходило стремленіе чужимъ именемъ огородить и надежнѣе обезопасить свой уголъ, чужою силою насолить родному, въ чемъ либо съ нами несогласному. Прибавьте къ тому, что такой врагъ, какъ Турокъ, не подкрадывался хитро и незамѣтно, не въѣдался во всю внутреннюю жизнь духа, уничтожая всякую надежду на выходъ изъ тяжкаго положенія, однимъ еловомъ, не начиналъ подобно Нѣмцу: онъ шелъ прямо, открыто, съ нимъ всегда можно было бороться какъ съ равнымъ, и даже, проигравши битву, можно было признать его удальство молодеческое, или, по крайности, не заглушить того, что глубоко живетъ въ собственномъ духѣ народномъ; это было все-таки сила внѣшняя, начинавшаяся болѣе внѣшностью и всегда наиболѣе къ ней привязанная. И потому, если въ подобныхъ отношеніяхъ къ Туркамъ южные Славяне остаются въ исторіи до послѣдняго времени: то тѣмъ естественнѣе было итти такимъ путемъ въ самомъ началѣ, при маломъ опытѣ.
Отъ 1375 до 4387 года прошло еще двѣнадцать лѣтъ, и въ теченіе ихъ мы не видимъ опять отъ Лазаря никакихъ особенныхъ дѣйствій, кромѣ тѣхъ, кои предполагаются въ согласіи со всѣмъ прежнимъ его характеромъ, внутри государства, ввѣреннаго ему Провидѣніемъ. Однообразный рядъ дѣяній, но.этому однообразію не отмѣченныхъ ни исторіею, ни пѣснями, прерывается только созданіемъ прекраснаго монастыря Раваницы на Ресавѣ. Но это явленіе не было такъ малозначуще, какъ бы казалось съ перваго взгляда, и въ его смыслѣ уже современники отгадывали глубокое значеніе и многознаменательное преддверіе будущаго, а потому это явленіе занесено было въ нѣени, и даже съ особымъ народнымъ толкованіемъ. Послушаемъ.
Въ Крушевцѣ, любимомъ своемъ мѣстопребываніи, справляетъ князь Лазарь свое крсно име, праздникъ въ честь покровителя своего. Амоса Пророка. Назвалъ себѣ со всей Сербіи господъ, разсажалъ ихъ по старшинству за столомъ, самъ сидитъ въ челѣ стола. Пьютъ вино холодное, и, какъ добрались до самаго лучшаго, повели бесѣды о всякомъ добрѣ. А тутъ, какъ разъ, противу обычныхъ приличій, вступаетъ въ покой пирующихъ княгиня Милица. Читатели конечно помнятъ ее, дочь Юга-Богдана, сосватанную за Лазаря Душаномъ. Недостатокъ энергія, замѣтный въ Лазарѣ, съ избыткомъ, какъ кажется, восполненъ былъ въ женѣ его; не даромъ, по свидѣтельству пѣсень, съ окрестныхъ горъ леталъ къ ней на дружескія бесѣды крылатый змѣй огненный, существо, въ которомъ поэзія сербская привыкла выражать счастливую совокупность быстраго умственнаго соображенія, ловкости и хитрости. Согласно той высокой роли, которую всегда и вездѣ Славяне назначали своей женщинѣ,-- быть соучастницей и совѣтницей мужу, но не на публичной сценѣ, не рисуясь, а изъ глубины сердца, до преимуществу дарованнаго женщинѣ, взвнутри семейнаго и домашняго круга,-- согласно этой роли, Милица, ори всѣхъ почти распоряженіяхъ Лазари, является возлѣ него и занимаетъ весьма важное мѣсто, вамъ въ пѣсняхъ, такъ и въ исторіи, которая готовила для нед кормило правленія въ эпоху самую трудную. И теперь входитъ она къ Лазарю за дѣломъ немаловажнымъ; стыдливость передъ мужемъ, лучшее украшеніе всякой и неотъемлемая принадлежность славянской женщины, стыдливость, которая считаетъ нарушеніемъ правила не только вмѣшательство въ дѣла мужскія, но даже. и разговоръ о нихъ, удерживала княгиню; но ина рѣшилась на мгновеніе подавить требованія скромности. Легкими шагами идетъ она по пріемной царской палатѣ; девятью поясами обвитъ станъ ея; на шеѣ ожерелья, на головѣ девять уборовъ, надъ уборами золотая корона, а въ ней три камня дорогихъ, ночью сіяютъ, какъ днемъ солнце. Она останавливается передъ "Лазаремъ и говоритъ ему: "Господинъ мой, славный князь Лазарь! стыдно мнѣ доглядѣть на тебя, а подавно съ тобой разговаривать; но нельзя миновать, буду говорить съ тобой. Что было Неманячей древнихъ, что ихъ царствовало, а потомъ преставилось, никто изъ нихъ не собиралъ въ кучу денегъ, а всѣ они строили на деньги задужбины { Задужбиною (= задушбина, за душу) называется у Сербовъ всякое богоугодное дѣло, и особенно постройка церкви, на поминъ душѣ.}, на поминъ душѣ своей, строили монастыри многочисленные." Пересчитавши ихъ, Милица продолжала: "Все то дѣло Неманичей; ты занялъ мѣсто ихъ на престолѣ, и ты собираешь добро свое въ дуну, а нигдѣ не ставишь задужбины; а вотъ за это-то и не будетъ добра намъ, ни на здоровье при жизни, ни за душу по смерти, да ни намъ и никому нашему." Пристыженный Лазарь спохватился" и, какъ порою бывало съ нимъ, послѣ бездѣйствія перешелъ къ слишкомъ горячему участію. "Слышите ли, господа сербскіе, что говоритъ владычица Милица, будто нигдѣ я не строю задужбины? Такъ хочу же я построить церкву Раваницу, на Ресавѣ, близь рѣки Равана. Добра у меня всякого въ волю: пододвину основу свинцовую, поведу потомъ стѣны и выведу ихъ изъ серебра бѣлаго, и покрою краснымъ золотомъ, разнижу мелкимъ бисеромъ, исполню внутри дорогими каменьями." Всѣ владыки встали на ноги, почестно князю поклонилися: "Строй, князь; будетъ тебѣ это дѣло за душу, а на здоровье сыну твоему Степану Высокому." Но сидитъ между ними воевода Милошъ Обиличь, младшій зять княжескій, самый привлекательный изъ сербскихъ героевъ, котораго мы еще ближе узнаемъ впослѣдствіи. Сидитъ Милошъ на концѣ стола, ничего не промолвитъ. Видитъ это славный князь Лазарь и наливаетъ въ честь ему золотую чашу вина: "За твое здоровье, воевода Мидовъ! Скажи-ка и ты мнѣ что нибудь: замышляю я строить задужбипу, церковь на поминъ душѣ своей". Вскочилъ Миловъ съ земли на ноги; прислужилъ выпить князю, какъ того честь требовала; передали чашу и ему, принялъ онъ, но только не пьетъ, а такую рѣчь молвитъ: "Похвала тебѣ, князь, на бесѣдѣ твоей! А что хочешь ты строить задужбину, такъ не время тому я не можетъ статься того. Возьми-ка, князь, книги цароставныя, да посмотри, что намъ книги сказываютъ: настало послѣднее время, Турки готовы взять царство, я скоро уже будутъ они царствовать. Развалятъ они монастыри наши, что мы строимъ на поминъ душѣ своей; развалятъ они церковь Раваницу; выкопаютъ они основу свинцовую, польютъ изъ ней ядра для пушекъ своихъ, да и будутъ ими разбивать города наши; разберутъ они серебряныя твои стѣны церковныя, перельютъ ихъ въ уборы конямъ Своимъ; снимутъ крышу церковную, накуютъ ожерелья милымъ своимъ; разнищутъ бисеръ изъ церкви твоей, и пойдетъ онъ на ту же потребу ихъ женщинамъ; достанутъ дорогіе каменья твои, да вставятъ ихъ въ рукоятки сабельныя и въ перстни милымъ своимъ. Расплавятъ свинецъ твой Турки; да подѣлаютъ дубинокъ, и будутъ ими колотить народъ бѣдный, а народъ бѣдный будетъ клясть душу твою: тутъ не будетъ спасенія душѣ твоей. А ты послушай-ка меня, славный князь Лазарь! Давай ка мы сѣчь мраморъ, да построимъ церковь изъ камня. И возмутъ Турки царство сербское, а задужбицы наши вѣчно служить будутъ, до суда божьяго: отъ камня никому ни камня, ничего не достанется!" -- Призналъ Лазарь истину словъ Милоша и построилъ изъ камня церковь Раваницу; признала и исторія, ибо стоитъ понынѣ Раваница. Подъ властію Турокъ исчезъ безъ слѣда блескъ царства сербскаго; а монастыри устояли, сберегая остатки древнихъ вѣрованій, преданій и древняго просвѣщенія; находили въ нихъ убѣжище гонимые, крѣпостями и бойницами служили они для защитниковъ отечества и нерѣдко отсюда дѣйствовали возстановители княжества.