Мы видимъ, не забывались и книги цароставныя: съ ними часто справлялись, и молодые, и старые, отгадывая предстоящее. Исполненія грозныхъ пророчествъ уже не откладывали далеко: въ послѣдніе годы правленія Лазаря всѣ объяты были ожиданіемъ и предчувствіемъ. Созданіе Раваницы громко высказало всеобщія опасенія, и съ этой минуты какъ будто начинается поворотъ въ дѣйствіяхъ Лазаря; быстрыми шагами идутъ они къ послѣднему своему заключенію.
Тотъ самый Али-Паша, который покорилъ Болгарію, получилъ повелѣніе дѣйствовать наступательно и противъ Сербовъ. Но здѣсь предстояло Туркамъ несравненно большее сопротивленіе: еще прежде всеобщаго соединенія силъ, и частные владѣтели не легко продавали свои области. Таковъ смыслъ воспѣтой въ сербскихъ пѣсняхъ борьбы между Турчиномъ Влахомъ-Али, въ которомъ можно узнавать помянутаго Али-Пашу, и баномъ Страхиней или бановичемъ Страіввичемъ. Историческое значеніе сего послѣдняго лица опредѣлить трудно: одни указываютъ на князя Страхиню, другіе на бана Зетскаго Балту, третья на одного изъ Балшичей, Страшиміра или Страхиню; статься можетъ, это былъ извѣстный Юрій Страшиміровичь, сокращенно Страхиничь, одинъ изъ родичей Балшичей, банъ Зеты и Приморья. Въ женѣ "его узнаютъ одни дочь Лазаря, а пѣсни дочь знакомаго намъ Юга-Богдана. Не наше дѣло рѣшать эту занутанность: гораздо важнѣе значеніе" проникающее всю пѣсню.
Жилъ былъ Страхиничь банъ: въ Малой Баньской, близь Косова, не найти было такого сокола. Захотѣлось ему побывать у тестя Югъ-Богдана, повидать девять шурьевъ своихъ, Юговичей, и поѣхалъ онъ въ бѣлый Крушевецъ, любимое мѣсто Лазаря, гдѣ съ недавней норы сербское царство въ столицѣ основалося. Много было ему угощенія, какъ водится, гдѣ жилище царское; послѣ тестя, по очереди, звали его къ себѣ, то одинъ, то другой господинъ; долгое время загостился банъ. Но посмотри-ка, вотъ вдругъ и горе, откуда не чаяли! Однимъ утромъ, какъ солнце обогрѣло, подаетъ вѣстникъ Страхиничу письмо бѣлое, изъ его Баньской, отъ родной матери: "Гдѣ ты, сынъ мой, Страхиничь банъ? Не на добро будь тебѣ вино въ Крушевцѣ, не на добро вино, не на счастье покой у тестя съ тещею! Прочитай въ письмѣ бѣды неслыханныя! Нежданно-негаданно пало на поле войско сильное, царь турецкій изъ Адріаноноля палъ на поле Косово.; съ нимъ везири и намѣстники; сколько есть земля подъ его областью, двинулъ онъ всю силу турецкую и собралъ на Косовѣ; притиснулъ онъ все Косово, ухватилъ обѣ рѣки, разлегла сила по Лабу и Ситницѣ, но людскимъ рѣчамъ,-- отъ мрамора до сухаго авора, отъ явора до Сазліи, оттуда до моста, что на сводахъ, отъ моста до Звечана, отъ Чечана къ верху до хребта горнаго. Съ йимъ другое войско -- огненные янычаре-Турки, что держатъ въ Адріанополѣ домъ бѣлый; третье войско съ нимъ,-- какой-то Тука и Манджука; а сказываютъ еще одну у него силу, самовольнаго Турчина Влахъ-Алію, что не слушаетъ самого царя честн о го, объ везиряхъ его и не думаетъ, а остальное для него войско царское -- словно муравьи по землѣ. Не пошелъ онъ съ царемъ на Косово, повернулъ дорогой лѣвою, да и ударилъ на Баньску нашу, обездолилъ ее, живымъ огнемъ попалилъ, и изъ основы камень ея разбросалъ; разогналъ твоихъ вѣрныхъ слугъ, обездолилъ старую мать твою, конемъ изломалъ кости ей; заплѣнилъ вѣрную, жену твою, отвелъ ее на поле Косово, да подъ шатромъ и живетъ съ нею!" Всполошился Страхиничь банъ, проситъ тестя отпустить съ нимъ девять сыновей Югоничей, на тяжкій подвигъ, на спасенье его дочери. При такихъ рѣчахъ, старику въ лице бросилось поломя; говоритъ онъ зятю своему: "Увидалъ я нынче, зять мой милый, что нѣтъ въ тебѣ разума! Просишь ты девятерыхъ сыновей моихъ: за чѣмъ? чтобъ вести ихъ на Косово, чтобъ ихъ Турки покололи! Нѣтъ, не дамъ тебѣ дѣтей своихъ, хоть бы въ вѣкъ не видать дочери. Зять мой милый, да что это такъ разъярился ты? Знаешь ли, зять,-- не знали бы тебя люди: -- если жена твоя хотя уже ночь одну ночевала съ Турчиномъ подъ шатромъ, не можетъ она больше быть твоей милою; Богъ ее убей, все это уже проклято; на его сторону скорѣе уже она склонится, чѣмъ на твою, сынъ мой; ступай она, врагъ унеси ее! А я женю тебя на женѣ еще лучшей; будемъ съ тобой попивать вино холодное, будемъ съ тобой пріятели вѣковѣчные; а сыновей не дамъ тебѣ на Косово". Въ томъ горѣ и въ той мукѣ лютой, молча вышелъ вонъ Страхиничь; не зоветъ онъ слугъ на помощь себѣ, самъ осѣдлалъ коня; а сѣвши на коня, только поглядываетъ на своихъ девять шурьевъ, а шурья понурились въ землю черную. Такъ-то, какъ бывало распиваютъ вино и водку, всѣ похваляются добрыми м о лодцами, похваляются и Богомъ клянутся: "Банъ Страхиничь! любимъ мы тебя больше, чѣмъ всю нашу землю, все царство". А теперь глянь-ка, при нуждѣ каково бываетъ горе: нѣту нынче бану пріятеля, видно не легко пойти на Косово! Ѣдетъ банъ полемъ, оглядывается на Крушевецъ: не образумятся ли шурья его, не пройметъ ли жалость ихъ. А какъ видѣлъ, что нѣтъ ему въ бѣдѣ смертной пріятеля, вспомнилъ онъ про своего пса Карамана, свиснуть ему, да и пустились вмѣстѣ. И сослужилъ ему песъ Караманъ службу. Въ ту минуту, когда, въ самомъ разгарѣ единоборства съ заклятымъ врагомъ, банъ желалъ уже одного только, своей или вражеской смерти, увидалъ онъ жену и взмолился ей: "Жена моя, Богъ убей тебя! Какого лиха смотришь ты по верху? А ты схвати осколокъ сабли, ударь ты меня, либо Турчина: подумай, кого ты желаешь". А Турчинъ уговариваетъ ее льстивыми рѣчами; какъ бѣшеная, схватила она осколокъ сабли, бросилась на мужа, и уже успѣла ранить его. А тутъ песъ и прихватилъ ее. Женское дѣло, пугаются собакъ онѣ: бросила саблю на траву зеленую, люто взвизгнула, далеко откликнулось; схватилась желтому псу за уши, катится я кружится съ нимъ вдоль по горѣ; а банъ улучилъ то время, съ ноги повалилъ ворога, не ищетъ онъ никакого оружія, дохватилъ ворога зубомъ подъ горло, заклалъ его, какъ волкъ ягненка закалываетъ; метнулъ жену на коня и подъѣзжаетъ къ Крушевцу. Тутъ нашлись ему снова пріятеля. Увидалъ его старецъ Югъ-Богдавъ, встрѣтили его девять милыхъ шурьевъ: разставляютъ руки, цѣлуются въ щеки, спрашиваютъ, по добру, по здорову ли. А какъ увидѣлъ Югъ раны на зятѣ своемъ и пролилъ слезы по господскому лицу своему: "На добро царству нашему будь сказано! Стало быть есть у султана Турки, есть у него сильные молодцы, коли поранили зятя моего, какого нынче далеко ищи -- не найдешь!" Перепугались и шурья; говоритъ имъ Страхиничь: "Не корись, тесть мой, не пугайтесь вы, шурья мои! Не нашлось у султана молодца, кто бы поранилъ меня; а ну-ка, скажу вамъ, кто поранилъ меня, отъ кого я ранъ дождался. Тесть мой, старый Югъ-Богданъ! Какъ боролся я одинъ на одинъ съ Турчиномъ, тогда поранила меня жена моя, а милая дочь твоя; не хотѣла меня, помогла Турчину". Разлилось по старику живымъ огнемъ поломи, подкликнулъ онъ девять сыновей своихъ: "Вынимайте вы девять ножей своихъ, но частямъ негодницу разрѣжьте вы!" Сильные ребята отца послушали, на сестру свою бросились. Стой, ребята, не далъ имъ Страхиничь банъ; шурьямъ своимъ такову онъ рѣчь говорилъ: "Что это нынче страмитесь вы, братья мои! На кого вы ножи свои повыхватили? Коли вы, братья, таковы молодцы, куда дѣвались ножи, куда дѣвались сабли ваши, не были вы со мной на Косовѣ, чтобъ показать надъ Турками молодечество, чтобъ найтись при мнѣ, при нуждѣ моей? Не дамъ я вамъ на погибель сестры вашей: безъ васъ я бы могъ загубить ее. Такъ нѣтъ! Загублю я лучше ту сторону, откуда взялъ я жену себѣ! Не съ кѣмъ мнѣ больше пить здѣсь-вино холодное А женѣ своей подарилъ я вину ея! "
Конечно, народная пѣсня всего меньше допускаетъ отвлеченное толкованіе и примѣненіе: но если гдѣ либо оно дозволительно въ нѣкоторой степени, то это здѣсь, ибо все-таки народный типъ отвлекаетъ и собираетъ въ себя частныя черты эпохи и лицъ, ее выражающихъ. Женщина, жертва грабежа, лести и обмана, склонившаяся на сторону лютаго врага,-- такова.была тогда Сербія; среди пировъ и бесѣдъ забывала опасность ея; когда отторгали ее, не находилось ей родныхъ защитниковъ; не многіе беззавѣтно обрекали себя на ея спасеніе; только умѣли корить да бранить ее въ распряхъ своихъ: примѣръ, поучительный для славянъ на всѣ вѣка ихъ исторіи!
Такъ отдѣльные воеводы завязывали тамъ и сямъ кровавый бой съ Турками: стыдно становилось Лазарю; приступали къ нему правители областей сербскихъ, приступалъ къ нему самый народъ сербскій. Дохнуло дыханіе жизни, Лазарь явился дѣятельнымъ поборникомъ земли своей. Онъ звалъ къ одному союзу властителей, звалъ зятя Шишмана, и даже, какъ говорятъ, Мадьяровъ съ Венеціанцами. Одинъ лишь голосъ раздался за новый постыдный миръ: то былъ голосъ Пука Цракковича, старшаго зятя Лазарева, женатаго на дочери его Марѣ. Льстивый и себялюбивый до измѣнничества, давно уже копалъ онъ яму тестю своему, и младшему зятю Лазареву, а своему свояку, герою Милошу Обили чу, котораго доблестей не могъ равнодушно, видѣть, и наконецъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, копалъ яму своей родинѣ. Но большинство голосовъ, или, лучше, остальное единогласіе, было за войну, и оно пересилило. Особенно горячо принялъ къ сердцу воинскій призывъ владыка Эпира, дѣдъ знаменитаго впослѣдствіи Скандербега, Юрій Кастріотъ: въ 1387 году онъ заманилъ въ тѣснины 20,000 Турокъ, и едва пять спаслось отъ меча Сербовъ, предводимыхъ Лазаремъ.
Узнали Турки, съ кѣмъ предстояло имъ неизбѣжное дѣло: они заклялись на погибель Сербовъ, напрягли всѣ силы свои, и весною 4389 года, смиривши Грековъ у подвластныя страны, Мурадъ самъ двинулъ 300,000 войска и перешелъ западную сторону Балкава. Шагъ за шагомъ идетъ сербская пѣсня за событіями. Подошелъ Мурадъ къ полю Косову" пишетъ онъ письмо чёткое, шлетъ его въ Крушевецъ, на колѣно сербскому князю Лазарю. "Лазарь, глава Сербіи! Не бывало, да и быть того не можетъ: одна земля, а два государя; одни подданные, а платятъ двои подати; не можемъ мы оба вмѣстѣ царствовать; ты пошли-ка мнѣ ключи и подати, золотые ключи отъ городовъ своихъ, оброки на семь лѣтъ времена; того ли не пошлешь ты мнѣ, а ступай-ка ты на. поле Косово, будемъ дѣлить землю саблями." Лазарь отвѣчалъ всей землѣ сербской громкимъ призывомъ на подвигъ. Эхъ, послушать бы кому, какъ люто заклиналъ князь сербскихъ правителей: "Кто не придетъ въ бой на Косово, отъ руки его ничего не родилось бы: не родилась бы въ полѣ пшеница-бѣляночка, ни на горѣ винная вѣточка!" Всѣ готовятся: завтра выступитъ Лазарь съ войскомъ изъ своего милаго Крушевца на мѣсто сборное. А наканунѣ садится онъ за столъ по вечеру, рядомъ съ нимъ царица Милица, Говоритъ ему Милица: "Царь Лазарь, сербская корона золотая! Выступаешь ты завтра на Косово, съ собой водишь слугъ и воеводъ своихъ; а на дворѣ своемъ, царь Лазарь, никого изъ мужскихъ головъ не оставляешь ты, кто бы могъ отнести тебѣ письмо на Косово, отнести и вернуться обратно; уводишь ты моихъ девять милыхъ братьевъ, девять братьевъ, девять Юговичей; оставь ты мнѣ хотя брата единаго, брата, кѣмъ бы могла сестра поклясться при случаѣ {Сестра у Сербовъ клянется обыкновенно именемъ брата.}". Отвѣчаетъ ей Лазарь: "Государыня моя, царица Милица! кого бы изъ братьевъ лучше хотѣла ты оставить себѣ въ бѣломъ дворѣ ноемъ?" -- Оставь ты мнѣ Бошка Юговича.-- "Ну, такъ слушай, царица Милица! Когда завтра разсвѣнетъ бѣлый день, день разсвѣнетъ и заиграетъ солнышко, и ворота городскіе отворятся, выхода ты къ воротамъ; тамъ пойдутъ войска въ боевомъ строю, всѣ конники подъ боевыми копьями, передъ ними Бошко Юговичь, онъ понесетъ знамя крестовое; ты скажи ему отъ меня благословеніе, пусть отдастъ знамя, кому хочетъ онъ, пусть съ тобою при дворѣ останется". Забѣлѣлось утро выступленія; стоятъждетъ царица у воротъ городскихъ; вотъ воротами идутъ ковники, конники подъ боевыми копьями, передъ ними Бошко Юговичь: на ретивомъ конѣ весь онъ въ чистомъ золотѣ, до коня покрыло его съ головы знамя крестовое; а на знамени изъ золота яблоко, надъ яблокомъ крестъ золотой, съ креста золотыя кисти оаустилися, бьютъ Бошка по плечамъ его. Приблизилась робко царица Милица, взяла за узду коня ретиваго, обвила брату руки около ворота, тихо-тихо молвитъ ему: "Братъ ты мой, Бошко Юговичь! Царь мнѣ подарилъ тебя, чтобъ не шелъ ты на бой на Косово; и тебѣ послалъ онъ благословеніе, чтобъ отдать тебѣ знамя, кому хочется, чтобъ остаться тебѣ со мною въ Крушевцѣ, чтобы было какимъ братскимъ именемъ поклясться сестрѣ твоей." Въ отвѣтъ на мольбу говоритъ сестрѣ Юговичь: "Ты ступай-ка, сестра, въ свою бѣлую горницу; не вернусь я къ тебѣ, не отдамъ изъ руки знамени крестоваго, когда бъ царь подарилъ мнѣ и свой Крушевецъ; не учиню я того, чтобъ сказала потомъ остальная дружина моя: "вонъ, смотри труса Бошка Юговича! Онъ не смѣлъ пойти на Косово, за честной крестъ пролить кровь свою , умереть за вѣру свою!" И прогналъ онъ быстро въ ворота коня своего. Вотъ и самъ старый Югъ-Богданъ, и за нимъ семь другихъ Юговичей: всѣхъ ихъ Милица останавливала но очереди, ни одинъ и глянуть не хочетъ. Не прошло за тѣмъ много времени, выступаетъ Воинъ Юговичь, и онъ водитъ царскихъ коней, покрытыхъ червоннымъ золотомъ. Обвилась и повисла ему на шеѣ Милица: "Иди, сестра, говоритъ онъ, въ свою бѣлую горницу; не вернулся бы я, молодецъ, и не выпустилъ царскихъ коней, когда бъ вѣдалъ даже о своей погибели; а иду я, сестрица, на ровное Косово, проливать свою кровь за крестъ честн о й, за вѣру умирать съ братьями". И прогналъ онъ въ ворота коня своего; безъ памяти пала царица на студеный камень. Но вотъ ѣдетъ самъ базарь; увидалъ онъ безъ чувствъ свою государыню, ручьями ударили слезы но щекамъ его; озирается онъ на право и налѣво, подзываетъ слугу Голубана: "Голубанъ, вѣрный слуга мой! Ты слѣзай съ своего коня Лебедя, возьми государыню въ свои руки бѣлыя, отнеси ее на башню узорчатую. Отъ меня божьимъ именемъ будь прощенье тебѣ! Не моги ты итти въ бой на Косово, оставайся въ бѣломъ дворѣ моемъ". Горько было слышать то Голубану; со слезами слѣзъ онъ съ коня Лебедя, взялъ государыню на руки бѣлыя и отнесъ на башню узорчатую. Но не можетъ онъ одолѣть сердца своего, чтобъ нейти въ бой на Косово: воротился онъ къ своему коню Лебедю, вскочилъ и пустился на Косово.
Сошлась та и другая сторона, готовая къ бою, и вмѣстѣ съ воителями приходимъ мы въ третій разъ на поле Косово: но отселѣ это несчастное имя никогда уже не умретъ въ народной памяти Сербовъ и будитъ оно доселѣ странныя воспоминанія.
Въ войскѣ турецкомъ царствовали согласіе и порядокъ: затмѣніе солнца, которое толкуютъ всегда Турки на бѣду христіанскую, одушевляло еще болѣе ихъ мужествомъ: не было недостатка отваги я на сторонѣ сербской, если бы не подоспѣла измѣна Вука Бранновича, уже сносившагося съ Мурадомъ. И первое роковое ея дѣйствіе обрушилъ онъ на заклятомъ врагѣ своемъ, Милошѣ О били чѣ. Въ эту минуту, когда Милошъ, при рѣшеніи судьбы своей, выступаетъ передъ нами во всемъ блескѣ величія, невольно представляются взорамъ и всѣ другія черты его доблестнаго характера, его свѣтлой Жизни. Еще Душаномъ взятъ былъ Милошъ на воспитаніе, при Лазарѣ былъ воеводою области въ окрестностяхъ горы Цера, или Поцерья, и женатъ былъ на четвертой его дочери Вукосавѣ Это былъ ближайшій другъ и сотоварищъ Марка Королевича, и въ противоположности ихъ характеровъ еще рѣзче проявляется лице Милоша. Онъ удерживаетъ Марка отъ необузданныхъ увлеченій, и во всѣхъ своихъ дѣйствіяхъ отличается обдуманностью, скромностью и тихостью, какой-то задушевной теплотою и мягкостью нрава, тогда какъ Марко былъ горячъ до крайней степени, отваженъ и смѣлъ до лютости и жестокости, благодаря своей страсти къ вину, заглушавшей страданія его тяжкаго положенія. "Высокимъ и красивымъ молодцемъ" называютъ Милоша пѣсни. Не таковъ былъ Марко: сидитъ онъ, бывало, въ полѣ, тазомъ пьетъ вино и коня поитъ; напившись дѣлается кровавымъ до самыхъ очей своихъ; на плечахъ у него волчья шкура, на головѣ Шапка волчья или соболья; усы издали кажутся полугодовымъ ягненкомъ. И умѣлъ онъ пользоваться своей наружностью; сдвинетъ шапку въ одинъ рядъ съ бровями, поперегъ человѣка мѣряетъ, и отъ одного вида его у иныхъ обмираютъ ноги, другихъ лихорадка схватываетъ, а султанъ, названый отецъ его, къ стѣнѣ прижимается. Онъ пугалъ врага, а Милошу враги завидовали. Горныя существа, Вилы, и тѣ завидовала ему, ибо мастеръ былъ онъ нѣтъ и пѣвалъ о древнихъ краляхъ сербскихъ. Умѣлъ онъ читать бойко и книга цароставныя, старославныя, и мы видѣли, какъ премудро, еще въ своей молодою, растолковывалъ ихъ предвѣщанія. Въ Маркѣ была страшная сала, искавшая размыкаться, переполнявшаяся черезъ край и отлившаяся на чужбину: Милошъ согрѣвалъ и животворилъ всякое доброе начинаніе; стоялъ и умеръ хранителемъ родины. Долго жилъ Марко, много еще предстояло ему: а Милошу, другу его, ударилъ уже часъ.
Въ Видовъ день, 15-го Іюня, предстояла битва Сербамъ; то былъ день Амоса пророка, когда праздновалъ Лазарь своему святому покровителю; и четырнадцать лѣтъ тому назадъ, положилъ на пиру, по совѣту Милоша, созданіе Раваницы, какъ поминъ по душѣ своей. Хотѣлъ Лазарь и теперь, какъ бывало, чествовать на канунѣ праздникъ; онъ устроилъ пиръ на Косовѣ полѣ. Но уже не постройка монастыря занимала пирующихъ; военнымъ совѣтомъ рѣшали они минуту нападенія, минуту битвы, имѣвшей увѣковѣчить поминъ по душѣ ихъ во всемъ православномъ Славянствѣ. Лазарь сидѣлъ грустный, положивъ свою голову на столъ, на правую свою руку. Но вотъ, среди пира; беретъ онъ золотой кубокъ и говоритъ: "Кому эту чашу наздравить мнѣ? Если по старшинству,-- выпью я за стараго Юга-Богдана; по госпрдству,-- за Вука Бранковича; по любви,-- за девять шурьевъ Юговичей; по красотѣ,-- за Ивана Косайнича; по вышинѣ,-- за Топлицу; по молодечеству,-- за воеводу Милоша. Такъ не хочу же я пить ни за кого другаго, выпью за здоровье Милоша Обилича: будь здравъ, Милошѣ; вѣра и невѣра! сперва вѣра, а послѣ невѣра! Завтра выдашь ты меня на Коеовѣ и побѣжишь къ Мураду, царю турецкому! Будь здравъ и выпей здравицу! Вино выпей, а кубокъ въ даръ тебѣ!" Такъ подѣйствовали наговоры Бранковича, и Милошъ, пораженный словами князя, узналъ исконнаго врага своего. Вскочилъ онъ на легкія ноги, кланяется до черной земли: "Спасибо тебѣ, князь, на твоей здравицѣ, на здравицѣ и на дару твоемъ; но не спасибо на такой бесѣдѣ; нѣтъ, клянусь вѣрой моей! Невѣрой я никогда не былъ, не былъ, да и не буду; а думаю я завтра на Косовѣ за христіанскую вѣру погибнуть. А невѣра сидитъ у тебя при колѣнѣ, изъ-подъ полы пьетъ вино холодное, проклятый Вукъ Бранковичь. Завтра красный день Пидовъ: увидимъ на Косовѣ полѣ, кто вѣра, и кто невѣра. А я клянусь Богомъ великимъ: пойду я завтра на Косово, заколю турецкаго царя Мурада и стану ему ногою подъ горло. А дастъ мнѣ Богъ и счастье, да ворочусь по здорову въ Крушевецъ: ухвачу я Вука Бранковича, привяжу за боевое копье, какъ привязываетъ жена кудѣль къ пряслицѣ, да и понесу его на Косово поле!" Сопровожаемый двумя задушевными друзьями, Иваномъ Косайничемъ и Миланомъ Топлицей, Милошъ вышелъ изъ шатра княжескаго; оставшіеся поражены были негодованіемъ, сомнѣніемъ или страхомъ. Первый ударъ былъ нанесенъ, а гроза еще только начиналась.
Полетѣлъ соколъ, птица-сивая, отъ святыни, отъ Ерусалима, носитъ онъ птицу ластовицу: то не былъ соколъ, сивая птица, то былъ святитель Илія; не носитъ птицы ластовицы, онъ несетъ книгу (письмо) отъ Богородицы, отнесъ ее къ царю на Косово, спустилъ книгу царю на колѣно, сама книга царю говорила: "Царь Лазарь, честн о е колѣно! какое ты избираешь царство, небесное ли, или земное? Когда избираешь царство земное, сѣдлай коней, подтяни имъ подпруги; витязи, припоясывайте сабли, нападите на Турокъ: все турецкое войско погибнетъ; если жъ хочешь царства небеснаго, ты поставь церковь на Косовѣ; не выводи ей основы изъ мрамора, а изъ чистаго шелку и пурпура; потомъ причасти и приготовь свое войско: все оно сгибнетъ, погибнешь съ нимъ и ты, князь." Лазарь избралъ послѣднее. Причастилось сербское войско, а послѣ всѣхъ три воеводы, глубоко обиженные на пиру княжескомъ и обрекшіе себя на подвигъ отдѣльный, Милошъ, Косайничь и Топлица. Выходятъ они изъ дверей церковныхъ, стоить бѣдная дѣвушка. Милошъ, "красенъ молодецъ на семъ свѣтѣ; сабля бряцаетъ у него по землѣ; папка шелковая, перья въ оправѣ; на немъ аздія -- длинное верхнее платье, все круговыми разводами; около ворота платокъ шелковой." Посмотрѣлъ онъ на дѣвушку, снялъ съ себя аздію и подалъ ей: "На тебѣ, дѣвушка, будетъ чѣмъ помянуть тебѣ меня и имя мое; иду я душа, на погибель въ полку князя честн о го. Моли Бога, дорогая душа моя, чтобы воротиться мнѣ по здорову изъ полку; и тебѣ будетъ тогда доброе счастье: возьму я тебя за моего Милана Топлицу, за моего Богомъ побратима, а самъ буду тебѣ вѣнчальнымъ кумомъ." Отдали ей по подарку я два другіе воеводы, а Миланъ Теплица обѣщалъ жениться на ней.