Во иная, кровавая свадьба предстояла имъ, и началась она съ ранняго утра, въ день Видовъ, 15 Іюня 1389 года. На зарѣ отошли три витязя отъ стана сербскаго, поодаль между собой разговариваютъ. Спрашиваетъ Милошъ: "Ну что, побратимъ мой, Иванъ Косайничь? Высмотрѣлъ ли ты турецкое войско? Много ли войска у Турокъ? Можемъ ли мы съ ними рать держать, можемъ ли мы побѣдить Турокъ?" Отвѣчаетъ ему побратимъ Косайничь: "Брать мой, Милошъ Обиличь! Выглядѣлъ я турецкое войско, куда какъ сильно оно! Обернись всѣ мы въ соль, не насолили бы Туркамъ одного завтрака. Долго, братъ, ходилъ я по ордѣ ихъ: не нашелъ на краю, ни счету.... Конь къ коню, молодецъ къ м о лодцу боевыя копья словно лѣсъ черный, а знамена ихъ будто облаки, будто снѣга шатры ихъ. Упади съ неба дождь проливной, негдѣ бы лечь ему на землю черную, все попадалъ бы на добрыхъ коней и молодцевъ." Милошъ опять его спрашиваетъ: "Ты Иванъ, побратимъ мой милый! А гдѣ, скажи, шатеръ сильнаго Мурада царя? Я далъ слово князю нашему, заколоть Мурада, царя турецкаго, и ногою, стать подъ горло ему." Косайничь не могъ еще свыкнуться съ этой мыслію: "Потерялъ ты разумъ, побратимъ мой! Гдѣ шатеръ сильнаго царя Мурада? Ужъ извѣстно, посреди турецкаго сильнаго табора. Имѣлъ бы ты крылья Соколовы, да палъ бы ты съ неба яснаго, и тогда бы твои перья назадъ мяса не вынесли." Заклинаетъ его Милошъ: "Ой Иванъ, да ты братъ мой милый! Ты не р о дный братъ, а не меньше родимаго! Не моги ты князю такъ разсказывать: князь нашъ тому запечалится, наше войско все перепугается. А ты такъ скажи князю нашему: есть довольно, молъ, войска турецкаго, а сразиться съ нимъ все же можемъ мы и легко, можемъ одолѣть мы ихъ; потому что молъ, войско, то не для бою снаряжено: все попы ихніе старые да калѣки перехожіе, все ремесленники да молодые барышники, кои бою не видывали, а дошли, чтобы только хлѣбомъ кормиться гдѣ; а и что есть войска турецкаго, все то войско переболѣло у нихъ, отъ тяжкой боли-сердоболи; а добрые кони ихъ поболѣли конской болестью." Такова была послѣдняя забота Милоша о спокойствіи остававшихся родныхъ товарищей; а они трое поклялось не разставаться, поклялись, и при разсвѣтѣ ринулісь въ станъ турецкій...
А что происходило тамъ, въ другомъ станѣ? Тамъ, на канунѣ дня Видова, шелъ также горячій воинскій совѣтъ. Испытавъ храбрость Сербовъ, многіе Турки хотѣли пустить впереди войска верблюдовъ, и изъ за нихъ уже стрѣлять во врага. Покуда шла рѣчь о томъ, дунулъ вдругъ со стороны сербской сильный вѣтеръ и понесъ прахъ въ глаза Туркамъ. Страхъ овладѣлъ ими. Цѣлую ночь не скалъ Мурадъ отъ боязни: онъ стоялъ на молитвѣ я просилъ помощи у Пророка. И Пророкъ помогъ ему: на зарѣ пошелъ мелкій дождикъ, и праха не стало. Поднялись Турки, и только что разставили ряды къ бою, какъ въ ставъ вошли три сербскихъ витязи. Милошъ просилъ провести его къ царю, чтобъ повѣдать тайну; допущенный, объ вошелъ въ патеръ, поклонился, и вдругъ, выхвативши потаенный ножъ свой, схватилъ Мурада за ногу и распоролъ животъ ему. Предстоявшіе обезпамятѣли; убійца свалилъ нѣсколько человѣкъ, выбѣжалъ изъ шатра къ стоявшимъ двумъ друзьямъ своимъ и бросился съ ними на коней. Но, чѣмъ быстрѣе летѣли они, тѣмъ быстрѣе разносилась вѣсть по турецкому стану; сперва сотнями, а потомъ всею силой войска гнались враги за тремя Сербами. Правду молвилъ Косайничь: и крыло соколиное не вынесло бы тѣла изъ такой густой чаши. Палъ Иванъ, палъ Миланъ Топлица. Милошъ такъ горячо отбивался, что кровь текла изъ обѣихъ ноздрей его. Три раза выскакивалъ онъ изъ толпы Турокъ на конѣ своемъ: и до нынѣ на полѣ Косовомъ помѣчены мѣста его отлетовъ; на 50 локтей лежитъ камень отъ камня {Камни эти называются въ народѣ "Милошева скакала". Другіе говорятъ, что онъ дѣлалъ скачки, опершись за длинное копье, но колье переломилось.}. Но конь споткнулся: его окружили Турки, сняли сѣдло и броню, и живаго Милоша привели предъ султана. Понынѣ стоитъ за Косовѣ полѣ молельня турецкая, тамъ, гдѣ пролилась кровь Мурада; съ тѣхъ поръ введенъ обычай, иновѣрца вводить къ царю не иначе, какъ въ сопровожденіи двухъ Турокъ, которые съ обѣихъ сторонъ его держали бы.
Что, если бы, въ эту минуту всеобщаго испуга враговъ, Сербы ударили на нихъ всею силой? Но вѣсть о пораженіи султана, разлетѣвшаяся по полчищамъ Турокъ, не перенеслась въ другой стань; тамъ холила еще другая, колебавшая всѣхъ до глубины сердца: Милошъ, краса сербскихъ героевъ, надежда отчизны, ушелъ на зарѣ къ Туркамъ, и увелъ съ собою двухъ друзей своихъ. Не могли повѣрить, чтобы онъ, по слову своему, рѣшился на подвигъ, явно стоявшій жизни; у всѣхъ въ умѣ была измѣна. Боязнь всѣми овладѣла до такой степени, что Лазарю предлагали сложить оружіе. Князь былъ непреклоненъ. Мавро Урбини передаетъ намъ рѣчь его, возбуждавшую ослабѣвшее мужество; была ли она въ самомъ дѣлѣ такъ длинна, едва ли; но только голосъ рѣшимости подѣйствовалъ сильно, и въ войскѣ сербскомъ раздалось -- къ оружію! Сто тысячъ храбрыхъ, хотя втрое менѣе Турокъ, уставилось въ ряды. Трудно съ точностію наименовать вождей ихъ: многіе изъ самостоятельныхъ и сильныхъ владѣтелей Сербіи не пришли на бой, думая возвыситься бѣдою Лазаря, и сносясь съ западными сосѣдями, изъ коихъ Венеціанцы и Мадьяры поздно должны были потомъ раскаяться въ своекорыстной политикѣ; не былъ и Шишманъ болгарскій, предварительно захваченный Турками. То вѣрно, что предъ лицемъ опасности стали изъ Сербовъ герои исторіи и сказаній эпическихъ, лучшій цвѣтъ народа, и въ челѣ ихъ Югъ-Богданъ съ сыновьями, да князь Лазарь предъ среднимъ полкомъ; изъ сосѣдей Албанцевъ Юрій Кастріотъ. Баязидъ, замѣнившій отца Мурада, подалъ знакъ къ нападенію. Быстрый напоръ Турокъ встрѣченъ былъ Сербами такъ живо, что враги, немного спустя, начинали уже мѣшаться; уже лѣвое крыло ихъ было пробито, уже видѣли многихъ бѣгущихъ; но запасный отрядъ, выдвинутый Баязидомъ, возобновилъ всю жестокость сѣчи. Пять часовъ она длилась, а никто еще не могъ рѣшить, куда склонится побѣда. Пора было Сербамъ освѣжиться новыми силами, пора даже проходила; изнуренныя силы истощались предъ многочисленнѣйшимъ непріятелемъ, а запаснаго ихъ отряда все еще не было видно. Въ эту минуту могъ все сдѣлать самый ничтожный случай. Лазарь бился въ первыхъ рядахъ; истомивши коня, онъ бросился искать другаго, и на мгновеніе скрылся отъ взоровъ, а уже прежде видѣли на немъ кровь. Довольно было Сербамъ, все войско смутилось. Напрасно уже появился князь снова, напрасно напрягалъ силы, стараясь удержать пошатнувшихся; враги подмѣтили случай, и ударили всѣмъ напоромъ. Не могло ничто возвратить Сербамъ порядокъ и мужество: гибли толпы бѣжавшихъ, не вернулся домой ни одинъ изъ героевъ, оказавшихъ чудеса отчаянной храбрости. Между ними одинъ изъ послѣднихъ поколебался Лазарь: когда все было проиграно, онъ пустилъ коня своего, бросился окольной тропинкой, но конь упалъ въ яму и завязъ въ ней. Турки привели его въ шатеръ султана: взоры князя встрѣтились со взорами того, кого оскорбилъ онъ именемъ измѣнника, со взорами нѣкогда горячо любимаго зятя Милоша. Оба стояли готовою жертвой. Мурадъ едва дышалъ, но пережилъ еще пораженіе Сербовъ, и достало у него послѣдней силы, произнести смертный приговоръ Лазарю и Милошу.
Отчего же во время не подоспѣлъ къ Сербамъ отрядъ запасный: неужели не распорядились оставить его за собою? Нѣтъ, онъ былъ, и простирался до 20,000: но во главѣ его стоялъ Вукъ Бранковичь, и въ рѣшительную минуту онъ отвелъ назадъ свое войско. Если другіе, какъ Милошъ, сдержали свое слово, сдержалъ и онъ свой планъ, свой характеръ, и прозвище, данное ему впервыя на пиру Лазаря оскорбленнымъ героемъ: прозвище невѣры -- измѣнника Вука прильнуло на вѣки къ его позорной памяти. Есть и другое -- проклятый Вукъ Бранковичь. Ни владычество его потомковъ въ позднѣйшей исторіи, ни время, ни добродушіе славянское, ничто не въ силахъ заглушить понынѣ ту ненависть, которая кипитъ въ сердцѣ Серба при имени невѣры и проклятаго Вука. Разсказываютъ, что онъ выговорилъ себѣ у Турокъ господство надъ половиной низложеннаго отечества, но скоро возбудилъ опасеніе и былъ удавленъ; по словамъ другихъ, вызвалъ его на поединокъ и убилъ банъ Зеты (Черной Горы) и Приморья, не бывшій на Коеовѣ, не смотри на родство съ Лазаремъ, но тѣмъ не меньше считавшій долгомъ отмстить измѣннику. Еще третье преданіе говоритъ намъ, что Вукъ, бѣжа отъ подозрительныхъ Турокъ, близь Травника поглощенъ былъ разверзшейся землею; пропасть наполнилась тотчасъ водою " озеро зовется понынѣ " локоть Вуковъ. " Какъ бы то ни было, но только послѣ Косовской битвы Бранковичь сгинулъ. Одни Турки были ему признательны: завладѣвъ впослѣдствіи всею Сербіей, заботливо отыскали они кости друга своего, въ Крушевцѣ поставили ему особую молельню, и благоговѣйно палили въ ней свѣчи. Не забыли однако и Сербы: возставши подъ предводительствомъ Георгія Чернаго, чтобы выкупить свободу ныгѣшняго княжества, они собрали въ Крушевцѣ прахъ ненавистный, подняла его на лопату, и разбросали по вѣтру.
Между явными врагами своего народа и своекорыстными сберегателями частныхъ областей на счетъ общаго блага, было нѣсколько и несчастныхъ Сербовъ, не поспѣвшихъ почему либо на Косово, лишенныхъ случаемъ завидной доли умереть вмѣстѣ съ другими за отчизну, и жить вѣчно въ ея благодарной памяти. Кромѣ названнаго Зетскаго бана, Балши или Балшича, таковъ былъ Мусичь Степанъ, по преданію изъ Майдана, Пожаревадскаго округа; по самой отдаленности мѣста, простилъ народный эпосъ вину его, и потому не лишилъ чести другихъ подвижниковъ. На канунѣ Видова дня, вьетъ Степанъ вино въ Майданѣ чисто-серебрянномъ, въ красномъ господскомъ дворѣ своемъ, и съ слугою своимъ бесѣдуетъ: "Ваису за, дорогое мое чадо! Я хочу лечь соснуть; а ты ужинай, попей потомъ вина, да видъ вонъ передъ дворъ господской и посмотри на чистое ясное небо: не заходитъ ли свѣтелъ мѣсяцъ, не встаетъ ли на востокѣ звѣзда денница, и не время ли намъ будетъ отправляться въ путь, на Косово поле ровное, на то урочище князя честнаго, куда вмѣстѣ сговорились мы собраться? Потому что, знаешь ли, чадо мое дорогое, когда были мы на присягѣ, каково дюто заклиналъ князь, заклиналъ насъ и грозилъ проклятіемъ .. "Кто есть Сербинъ и сербскаго рода, и отъ сербской крови и колѣна, а на бой Косовскій не пришелъ бы,-- не имѣть бы ему дѣтища отъ своего сердца, ни мужскаго, ни дѣвическаго; отъ руки бы его ничего не родилось, ни вино рьяное, ни пшеница бѣлая; кануть бы ему лихомъ, въ родъ и родъ по колѣну!" Легъ Степанъ на подушки мягкія, а Ваистина поужиналъ, посмотрѣлъ передъ дворомъ на небо, видитъ -- опустился свѣтелъ мѣсяцъ, а денница на востокѣ поднялася; воротился, осѣдлалъ коней двухъ ретивыхъ, для себя и господина; выаесъ шелковое, крестовое знамя, на которомъ. знамена крестовъ двѣнадцать, всѣ кресты тѣ изъ чистаго злата, да икона святаго Ивана, "крсно" имя Мусича Степана; прислонилъ то знамя возлѣ дома, и пошелъ онъ въ верхніе покои, разбудить въ путь господина. Только было онъ подходитъ къ двери, вдругъ жена Степанова на встрѣчу, обняла его, поцѣловада: "Ваистина, будь мнѣ братъ названый, вышнимъ Богомъ и святымъ Иваномъ! Доселѣ ты былъ при мнѣ слугою, а отселѣ побратимъ по Богу, вотъ какъ брата же тебя я умоляю: не моги будить ты господина; горькая, злой сонъ а сняла ночью; вижу, будто гнѣздо голубей вспорхнуло, впереди ихъ два сокола сивыхъ; и то было передъ самымъ дворомъ нашимъ, отсель на Косово они полетѣли, пади-опустились межъ Муратовъ таборъ, и гдѣ пали, ужъ не двинулися больше; то не даромъ, то на знаменье вамъ, братья; страшно, не загинуть бы вамъ въ бою." А Ваистина въ отвѣтъ ей молвитъ; "Степанова жена, сестра дорогая! Не хочу, сестрица, учинить невѣрность, предъ моимъ и твоимъ господиномъ; ты не была на присягѣ сербской, не слыхала, какъ нашъ князь заклиналъ Сербовъ. Да невѣрность чинить и не смѣю, предъ твоимъ и моимъ господиномъ." Взошелъ Ваистина въ верхніе покои, будитъ-пробуждаетъ господина: "Встаньте, время въ путь намъ отправляться." Всталъ Степанъ на удалыя ноги, умываетъ свое лицо бѣло, надѣваетъ господскую одежду, припоясалъ окованую саблю; поднимаетъ потомъ чашу съ виномъ рьянымъ, напиваетъ эту чашу въ славу божью, въ славу красную и въ честь креста честнаго, напиваетъ онъ на добрый путь-дорогу, во дворѣ своемъ, за столомъ своимъ,-- въ первой и послѣдній. Вотъ выходитъ воевода передъ дворъ свой, на коней посѣли молодецкихъ, развели крестовый знамена, ударили въ бубны и свирѣли, и двинулись съ Богомъ въ путь далекій. Забѣлѣлась уже бѣленькая зорька, къ полю Косову воевода подъѣзжаетъ; а на встрѣчу имъ отъ Косова дѣвица, идетъ съ ведрами двумя пустыми: подъ пазухой высокая шапка, шаова молодецкая изъ бѣлаго шелку, а за шапкой повисъ пучекъ бѣлыхъ перьевъ: съ низу перья серебромъ залиты въ шапку, по срединѣ ихъ златые переплеты, на верхушкѣ перенизанъ бисеръ. Спрашиваетъ дѣвушку воевода Степанъ Мусичь: "Божьа помочь, сестра дорогая! Гдѣ это, душа, была ты на бою, гдѣ добыла ты бѣлошелковую шапку? Дай-ка мнѣ, сестрица, посмотрю я, не узнаю ли, съ какого воеводы? Ты не бойся, никому не разскажу я твою тайну, а клянуся тебѣ счастьемъ путь-дороги." Съ поля Косова дѣвица ему молвитъ: "Мой привѣтъ тебѣ, княжой войвода! Не была нигдѣ я нынче въ боѣ; рано меня матушка будила, съ позаранку на рѣку мы ходимъ за водою; какъ пришла я на Ситницу рѣку, рѣка течетъ мутно, словно въ поводъ, носитъ въ волнахъ молодцевъ и коней, носитъ чалмы бѣлыя и шапки Турокъ, шайки красныя и бѣлыя юнаковъ сербскихъ; эту шапку къ берегу прибило, я полѣзла въ воду и достала; у меня есть братъ, еще меня моложе: шапку я отдамъ меньшому брату, а самой мнѣ -- молода я -- любы перья." Взялъ ту шапку княжескій воевода, только глянулъ, и узналъ, что съ князя. Цолилися слезы по лицу Степана; онъ ударилъ рукой по колѣну, какъ ударилъ,-- лопнулъ чистый пурпуръ, разлетѣлася на правомъ рукавѣ застежка: "Горе, горе мнѣ, о Боже милосердый! Тяжко мнѣ, на мнѣ осталась клятва, клятва моего честнаго князя!" Шапку отдалъ въ руки онъ дѣвицѣ, и ей вынулъ три желтыхъ дуката: "На, возьми это себѣ, сестрица; а я въ бой пойду на Косово поле, въ имя Іисуса пресвятое. Дастъ мнѣ Богъ, назадъ я ворочуся, подарю я тебя еще лучшимъ даромъ; а погибну, помани меня моимъ подаркомъ." Погоняли они коней поскорѣе, подоспѣли къ концу боя противъ Турокъ, и сложилъ тамъ голову воевода, и Ваистина, и войска ихъ двѣнадцать тысячъ {По другому преданію, то былъ Радичь, воевода Захолмья и Далмаціи: онъ подоспѣлъ къ Пучитрну, на Косово, когда уже Сербы были разбиты, погибъ Лазарь; услыхавъ о томъ, онъ пронзилъ себя моченъ, а войско вернулось по домамъ.}.
Такъ завершился бой Косовскій, одинаково упорный даже и въ то время, когда Сербы уже дрогнуло, ибо они не сдавались, въ самомъ побѣгѣ отбиваясь отчаянно; и вотъ почему главнымъ образомъ такъ мало вернулось ихъ домой, а изъ лучшихъ даже никто. Чтобы постигнуть степень жестокости битвы, довольно было послушать Турокъ, которые увѣряли, будто бы съ ними дралось 500,000 Сербовъ: такъ, стало быть, каждый Сербъ, на самомъ дѣлѣ стоявшій въ одиночку противъ трехъ Турокъ, казался послѣднимъ пятью Сербами. Историки турецкіе, бывшіе сами въ сраженіи или слышавшіе отъ участниковъ, описывали такъ бой Косовскій: "Отъ бряцанья оружія, храпѣнья коней и людскаго крику многіе такъ перепугались, что едва тутъ же не умерли. Можно бы сказать, что это два моря промежду себя поссорились и бились. Коней съ обѣихъ сторонъ было такъ много, что ногами ихъ можно было бы наполнить и остановить какую угодно рѣку. Всякой думалъ, что стрѣлы съ неба вмѣсто дождя и града падали и ничего не было слышно, кромѣ какого-то треска. Отъ страха дикіе звѣри валялись на землѣ. Наконецъ и ангелы на небесахъ, кои постоянно Бога славятъ, вострепетали предъ сею сѣчей и прекратили свои пѣснопѣнія. Христіане разъярены были какъ самое жаркое поломя."
Но здѣсь еще не кончается Лазарица; скошенъ былъ лучшій цвѣтъ сербскаго народа, то, что было, по выраженію пѣсень, "все свято и честно и къ милосердому Богу доходно": а рука Судьбы, отяготѣвшая надъ Сербіей, продолжала роковой вѣстью всеобщей гибели добивать оставшіяся дома семейства героевъ. Когда старецъ Югь-Богданъ отправился съ сыновьями на Косово, старуха жена его стала на молитву предъ Богомъ. Она молилась, говоритъ пѣсня, да дастъ ей Господь очи Соколовы и крылья лебединыя, чтобы подлетѣть ей на мѣсто побоища, поглядѣть за старика своего и девять сыновей молодцовъ. И далъ ей Богъ но молитвѣ: прилетѣла она на Косово, видитъ мертвыхъ девять Юговичей, видитъ старика простертаго; а надъ ними копья боевыя, девять коней ходятъ тамъ на волѣ, девять соколовъ надъ ними вьются, девять хищныхъ звѣрей ждутъ добычи. Но мать старая сдержала свое сердце, и слезъ отъ сердца не пустила. Воротилась она домой во дворъ бѣлый; издалека свекровь снохи углядѣли, вышли они изъ дому на встрѣчу, всѣхъ ихъ девять, какъ кукушки они горько куковали, плакали и дѣти ихъ сироты: но мать старая сдержала свое сердце, и слезъ отъ сердца не пустила. Вотъ въ конюшнѣ, слышится съ полночи, ржетъ Зеленко, конь любимый одного изъ Юговичей, конь Демьяна. Спрашиваетъ мать жену Демьяна: "Ты сноха моя, жена Демьяна? Что такое, ржетъ у насъ Зеленко? Али голоденъ, и хочетъ бѣлой онъ пшеницы, а ли жаждетъ воды съ подъ Звечана?" Отвѣчаетъ та: "Не голоденъ Зеленко и не жаждетъ; пріучилъ его Демьянъ до полночи кормиться, а съ полночи выѣзжать на путь широкій: и жалѣетъ конь былаго господина, что не вынесъ его на себѣ изъ боя." А и тутъ мать старая скрѣпилась сердцемъ, и слезъ отъ сердца не пустила. Вотъ и утро, бѣлый день свѣтаетъ: но небу два врана-гаврана летаютъ, по плеча покрыты крылья кровью, и на клювъ ихъ пѣна бѣлая пробилась; отъ какого то юнака носатъ они руку, на рукѣ остался перстень золоченый: бросили ту руку матери на груди. Приняла старуха, и вертитъ ту руку, перевернетъ и на нее смотритъ, и зоветъ вдову, жену Демьяна: "Подойдика, сноха дорогая, чья это рука, можетъ ты узнаешь?" "Охъ свекровушка, старуха-мать Демьяна! То рука вѣдь нашего Демьяна: знаю, матушка, его я перстень, перстень былъ со мною на вѣнчаньѣ." И беретъ старуха снова руку, и вертитъ ее, и перевернетъ, и потомъ тихохонько ей шепчетъ: "Ты рука моя. ты яблоко зеленое! Гдѣ росло ты, яблоко, гдѣ сорвано? А росло ты на груди моей, а ты сорвано на полѣ Косовѣ." Напряглась старуха мать, не вынесла, я упала она бездыханною, за своими девятью Юговачами, за десятымъ старикомъ своимъ Югомъ-Богданомъ.
Въ Мачвѣ, въ окрестностяхъ горы Цера, или въ Поцеринѣ, въ Шабацкомъ округѣ, есть село Двориште, и близь него разваляны, называемыя Милошева конюшяица: здѣсь-то, говорятъ, были дворы Милоша Обилича; здѣсь же небольшая рѣчка Нечая или Нечай, и возлѣ Пусто-поле. Милошева мать пасла на рѣкѣ этой овецъ, какъ вдругъ явился вѣстникъ съ Косова, и сказалъ ей: " Не чай (не дожидайся) больше, мать Милоша! Отгони овецъ на то пусто поле: погибъ вчера Милошъ!" Нечего прибавлять, перенесла ли мать смерть такого сына.
И Милица, жена Лазаря, дождалась роковой вѣсти. Мы оставили ее, когда безъ чувствъ отнесли ее и положили на узорчатой башнѣ. Вотъ забѣлѣлъ уже другой день, какъ два вѣщихъ ворона прилетѣли съ Косова и опустились на башню княжескую. Одинъ каркаетъ, другой приговариваетъ: "Да вѣдь это башня славнаго князя Лазаря? Али никого и нигдѣ нѣтъ на ней?" Точно, въ башнѣ никто не слыхалъ того; услыхала толь о Милица, вышла она и спрашиваетъ: "Ой вы, два вѣщихъ ворона! ради Бога вы повѣдайте: вы откуда Прилетѣли утромъ нынѣшнимъ? Не съ того ли вы поля Косова? Не видали ль вы двухъ сильныхъ ратей, и ударились ли въ бой онѣ, и которая одолѣла рать?" Провѣщаютъ ей два ворона: "По Богу мы скажемъ тебѣ, Милица! Утромъ прилетѣли мы отъ Косова, сильныхъ войска два мы видѣли, еще вчера они сшиблися; въ тѣхъ войскахъ оба царя сгинули; отъ Турокъ кое-что оста лося, а изъ Сербовъ что и осталося, то все ранено и окровавлено." Только что вороны въ той рѣчи были, какъ подъѣзжаетъ слуга Милутинъ: правую руку свою держитъ онъ въ лѣвой; на немъ самомъ семнадцать ранъ, а весь конь покрытъ кровію. Говоритъ ему Милица: "Что это, несчастный ты, Милутинъ слуга? Что вернулся ты, али выдалъ ты царя на Косовѣ?" Отвѣчаетъ слуга: "Постой, государыня, сними ты меня прежде съ коня моего, ты умой меня водицей студеною, ты залей меня краевымъ виномъ: одолѣли меня раны тяжкія." Царица сняла его и дала оправиться; какъ вздохнулъ онъ, спрашиваетъ она о судьбѣ воителей. Тутъ слуга началъ разсказывать: "Всѣ, государыня, остались на Косовѣ: гдѣ низложенъ славный князь Лазарь, много кольевъ тамъ изломано; а все больше конья сербскія, чѣмъ турецкія,-- Сербы защищали государя своего, Лазаря; а Югъ, государыня, въ самомъ началѣ погибъ, въ первой сшибкѣ; убито и восемь Юговичей, потому что не хотѣлъ выдать братъ брата, пока хоть одинъ изъ нихъ двигался; но остался еще Бошко Юговичь: крестовое знамя его вьется по Косову, разгоняетъ еще онъ отряды турецкіе, какъ бы соколъ разгонялъ птицъ голубей; гдѣ погрязли въ крови до колѣна, тамъ погибъ Страхиня бановичь; а Милошъ, государыня, палъ при студеной водѣ Ситницѣ, и вокругъ его много Турокъ полегло; Милошъ убилъ Мурада, царя турецкаго и враговъ несмѣтное множество. Богъ да проститъ грѣхи тому, кто родилъ его! Онъ оставилъ намять роду сербскому: будутъ говорить и разсказывать, пока есть люди и есть Косово! А что спрашиваешь о проклятомъ Вукѣ, проклятъ будетъ и тотъ, кто родилъ его! Проклято ему, и племя, и колѣно! Выдалъ онъ царя на Косовѣ и отвелъ съ собой двѣнадцать тысячъ лютыхъ панцырниковъ."
Были и другія связи съ героями падшими, не менѣе теплыя; были другіе отношенія, которыхъ также не забыла сербская поэзія. Та бѣдная дѣвушка, съ которой перемолвили три сербскихъ воеводы на церковной паперти послѣ святаго причастія и передъ окончательнымъ своимъ подвигомъ, не могла забыть ихъ ласки и обѣщанія. Она слышала о битвѣ, дождалась Воскресенья, и поднялась ранехонько, прежде яркаго солнца; засучила она рукава свои бѣлые во локоть, положила на плечи хлѣба бѣлаго, взяла съ собою двѣ чаши, одну съ водой студеною, другую съ краевымъ видомъ; и ходитъ она, молодая, по побоищу, перевертываетъ лежащихъ въ крови м о лодцевъ; кого въ живыхъ еще найдетъ, умываетъ его водицей студеною, даетъ выпить вина краснаго, бѣлымъ хлѣбомъ закусить даетъ. И нанесла ее удача на Павла Орловича, еще живъ онъ: правая рука его отсѣчена, лѣвая нога по колѣно, ребра витыя переломаны, и глядитъ изъ нихъ внутренность; вытащила его дѣвушка изъ крови густой, освѣжила его, и, какъ заиграло сердце въ молодцѣ, началъ онъ ее спрашивать: "Сестра дорогая, Косовка дѣвушка! Что тебя за тяжкая нужда привела, перевертывать по крови м о лодцевъ? Или ищешь ты кого, молодая, на побоищѣ? Или брата, или кого братняго, или стараго родителя?" "Нѣтъ, мой братъ, удалецъ незнакомый! Не ищу я никого изъ родныхъ ни брата, ни братняго кого, ни стараго родителя." И разсказала она про встрѣчу съ тремя воеводами: "вотъ ихъ-то троихъ и ищу я по побоищу."; Говоритъ ей Орловичь Павелъ: "Сестра дорогая, Косовка дѣвушка! Видишь, душа, тѣ боевыя копья, которыя повыше и погуще? Тамъ канула кровь молодецкая, доброму коню до стремени, а молодцу до шелковаго пояса; тамъ-то пали всѣ трое А ты иди-ка къ своему двору бѣлому, не кровавь ты рукава и полы свои." Какъ тѣ рѣчи дѣвушка выслушала, пролила она слезы по лицу бѣлому, и пошла она, бѣдная, къ двору своему, кукушкою причитаетъ она: "Ахъ я горемычная, горькая! Пала мнѣ доля недобрая! Да когда бы я, горькая, и до зеленаго бору коснулася, я тотъ бы пос о хъ, боръ зеленъ! "