Мм. Гг.!
Тысячелѣтняя славянская исторія, красная не только словомъ лѣтописей, но и пролитою кровью безчисленныхъ жертвъ и стыдомъ понесеннаго уничиженія, представляетъ вездѣ одни и тѣ же выводы, слово въ слово, какъ будто Славяне сговорились, съ малыми измѣненіями, перепечатать другъ у друга одинъ историческій учебникъ. Одно и то же, другъ за другомъ, паденіе первобытныхъ государству и почти отъ однихъ и тѣхъ же причинъ; одна и та же роковая судьба, обошедшая югъ и западъ славянскій до самаго сѣвера, до Вислы, гдѣ покончила дѣло свое уже въ концѣ прошлаго вѣка; тѣмъ же самымъ путемъ обошла эта судьба и сѣверо-востокъ славянской Европы, обошла и -- миновала его, отлилась какъ волна отъ груди исполинскаго утеса, того утеса, безъ котораго самое имя Славянства рано или поздно было бы сдано въ азіатскіе департаменты или нѣмецкіе архивы.
По распаденіи политической самостоятельности цѣлыхъ государствъ, и даже тамъ, гдѣ она уцѣлѣла, опять вездѣ одой и тѣ же ряды лицъ, занесенныхъ поименно въ исторію: одни служатъ инородцамъ и предаютъ своихъ, другіе падаютъ на межѣ родныхъ окраинъ геройскою жертвой, третьи гибнутъ въ хайдукахъ, дратаряхъ, странствующихъ музыкантахъ и "мигрантахъ, наконецъ, просто глохнутъ въ своихъ кабинетахъ за словарями и грамматиками. И опять роковое разложеніе остановилось, ударившись о послѣдній, несокрушимый, внутренній оплотъ, о простой народъ, простой, какъ стихіи, на разложеніе коихъ не успѣлъ подѣйствовать благотворный химическій анализъ Италіяпцевъ и Нѣмцевъ, ни льстивый языкъ хатти-гамаюновъ и хатти-шерифовъ, ни спѣсивый говоръ мадьярскихъ сеймовъ. Подъ татарской и турецкой пятой Ислама, подъ сандаліей роскошныхъ Римлянъ и Венеціянцевъ, подъ гусарской шпорою Мадьяра и Подъ пантофлемъ кабинетнаго Нѣмца одинаково сгибли различія въ старыхъ сословіяхъ народа, нивелирована плоскость и остался одинъ -- ровный народъ Славянскій. Исключенія не было нигдѣ: когда исторія поступательно дошла къ этой развязкѣ до Вислы, Вуга и Нѣмана, простой народъ попечительной рукою родства поднятъ изъ-подъ шляхетскаго каблучка; когда пришла она къ Двинѣ и Днѣпру, Окѣ, Дону и Волгѣ, парадъ призванъ къ новой жизни и къ участію во всѣхъ благахъ славянской исторія.
Народъ -- вотъ чѣмъ кончилась истекшая славянская исторія, полная горькихъ утратъ; вотъ чѣмъ началась новая, полная свѣтлыхъ надеждъ.
Народъ въ его славянскомъ и пра -славя искомъ значеніи -- вотъ первое побѣдоносное знамя славянскаго единства. Что говорю я и зачѣмъ доказывать! Посмотрите вокругъ себя: что собрало здѣсь славянскихъ гостей и что собрало насъ вокругъ нихъ? Политическіе ли разсчеты, конференціи ли дипломатическихъ кабинетовъ, цивилизація ли разныхъ націй, или научныя убѣжденія, раздѣляющія людей, какъ раздѣляютъ горы, даже интересы ли чисто общественные, хотя бы и образованности, торговли, народнаго хозяйства, художествъ, искусственные и преднамѣренные? Нѣтъ, все это скорѣе было противъ, или доселѣ смотритъ враждебно, или относится по крайности равнодушно; нѣтъ, собралъ простой народъ, собрала этнографія, та, которая обратилась къ племеннымъ типамъ, къ быту, одеждѣ, утвари, жилищамъ простаго народа. И едва лишь коснулись мы сего народнаго очага, сего огнища, какъ искрою пробѣжало по всѣмъ намъ сознаніе славянскаго единства,-- и мы вмѣстѣ, и мы заодно!
Грустно было бы думать, что Московская выставка есть дѣло законченное, какъ Вавилонскій памятникъ славянскому единству, какъ вѣжа Бабель, послѣ которой разошлись еще хуже, еще болѣе розно. Нѣтъ, это только начало, а въ немъ сѣмена будущаго. Естественнымъ образомъ, но какъ будто нарочно, наша этнографія начала съ самаго внѣшняго, съ почвъ, черепа и остова, физіологическаго типа, съ чертъ лица, съ фигуры жилища и одежды Всѣ мы знаемъ, что это для этнографіи только самая низшая ступень, самый первый шагъ; второй шагъ тамъ, гдѣ масса манекеней оживляется живымъ словомъ, гдѣ раздается голосъ, творится языкъ, а въ языкѣ творитъ и творится народная пѣснь.
Народное п ѣ снотворчестоо -- вотъ вторая ступень, и вы, мм. гг., не могли не замѣтить, что нынѣ оно только затронуто одной и единственной чертою. Тотъ, кто рѣшился, какъ могъ и какъ умѣлъ, прибавить къ выставкѣ рядъ памятниковъ общеславянскаго народнаго пѣснотворчества {Эти памятники, собранные П. А. Безсоновымъ, занимали на выставкѣ особое мѣсто. Ред.}, тотъ въ Обществѣ Словесности можетъ исключительно обратиться къ сей великой области.
Если народъ -- первое условіе нашего единства, то п ѣ снотворчество народа -- дальнѣйшая и высшая ступень сего единства. Дальнѣйшая и высшая: ибо здѣсь не только народъ, но и его самосознаніе, не только самосознаніе, но и творчество, то-есть, самообладаніе, распорядительная власть надъ собственнымъ сознаніемъ.
Подлинно, еслибы Славянамъ недоставало народнаго творчества, тогда, для спасенія въ единствѣ и для единства въ спасеніи, нужно было бы это творчество намѣренно изобрѣсти; но оно есть, со всею музыкальностью славянской природы, съ тысячами напѣвовъ подъ тысячью видовъ, на тысячу лѣтъ къ прошлому и на тысячи лѣтъ къ будущему, такъ, какъ послѣ Грековъ никогда и нигдѣ не было у другихъ народовъ. Если же это есть, то какой же великій трудъ потребенъ былъ неславянской Европѣ, чтобы заподозрить единство между Славянами, чтобы заставить его забыть, чтобы дать вамъ случай снова его открыть, чтобъ отвратить нашъ слухъ отъ милліона голосовъ, ежедневно и ежечасно несущихся пѣснію по всему славянскому міру, отъ Бѣлаго -- Мраморнаго моря до Синяго -- Адріатическаго {Таковы названія морей, по цвѣту, у Славянъ.}, отъ Синяго -- Каспійскаго до Бѣлаго -- Сѣвернаго, отъ Чернаго -- Русскаго и Всеславянскаго -- по Всеславянскому Дунаю, отъ Савы и Дравы до Урала, да и дальше, за Европу, уже и до Китая, и до Ташкента, куда только проникъ славянскій геній или гдѣ Русскій водрузилъ свое славянское знамя.
Какъ ни драгоцѣнна наша культура, но не въ ней наша славянская слава, не ею должны мы гордиться другъ передъ другомъ. Культуру всегда добудетъ себѣ народъ, если онъ живъ и здравствуетъ, да имѣетъ въ себѣ творческіе задатки; а безъ народа, безъ простаго народа, можетъ-быть, и есть культура, только не, и есть нація, только нація западная, та, что съ легкой руки Рима живетъ благополучно насчетъ своей черни и пролетаріата. Не такова наша культура, не такова наша нація, и горе той, которая довела бы свой народъ до оставленія земли и земства. "Кою овцу свое руно смете, онде нема ни рука, ни овце" {Коей овцѣ помѣшало свое руно, такъ нѣтъ ни руна, ни овцы.}. Тамъ была бы не культура, а книга, изъ книгъ -- библіотека; а библіотеку сожжетъ всегда первый Омаръ, пришедшій съ Востока. Это то же, что сказалъ нѣкогда нашъ Владиміръ: "Сребромъ и златомъ не имамъ налѣзти дружины, а дружиною налѣзу сребро и злато".