И тихо ехал я вдоль реки, по благоуханной Алазанской долине, и тихо вставал месяц надо мною, и тихо было в душе моей: на меня канул час самозабвения, в который наслаждаешься созерцанием природы сквозь дрему и покоем сна без мечтаний. Тогда я не слышал на себе тела, не чувствовал в груди биения сердца; кажется, я составлял тогда одно с природою, -- сладостное, безотчетное бытие -- бытие, которого нельзя ни определить словом, ни измерить часами, потому что граница и мера суть уже отрицательные частицы вечности и пространства, которым одна только мысль может ссужать условную цену. Можно ли измерить неизмеримость взмахом маятника или погоном сажени?
И не знаю, долго, коротко ли длился этот час самозабвения, которым так неожиданно подарил меня бог. Была ночь, прелестная южная ночь, когда произошло разлучение я от не-я. Месяц, как усталый пловец, пробивался сквозь буруны облаков, а они, расшибаясь о грудь его, озарялись на миг бледным пламенем, точно фосфороносные всплески моря. Выбравшись снова на раздолье, он гордо и покойно плыл в синей бездне; и снова плескал таинственным светом на купы гор, на букеты дерев, еще не залитых в туманы; и снова набрасывал обманчивые мосты теней через обрывы и ущелья в мире духов и мечтаний.
И дивны были песни этих духов, пленительны хороводы этих мечтаний!.. Но я не перескажу их, не опишу их людям. Я заглянул в очарование того мира, подслушал поэзию его; но в этом мире нет красок, нет струн для выражения небес. Нет у меня луча солнечного вместо кисти, нет звезд вместо слов.
Но были у меня и земные мечты, пышные, свежие, душистые, вспрыснутые росой надежды -- мечты, от которых прыгает сердце, как благородный конь при звуке боевой трубы. Были -- но и тех не отдам я свету. Не даровые и не продажные они, а заветные. О, не спрашивай меня, красавица, -- что завету? Огнем очей своих ты привыкла уже топить в измену клятвы, данные другим; но ты прежде сожжешь в пепел мое сердце, чем даром похитишь из него тайну. Я мягче воска принимаю впечатления; зато я крепче стали храню их, и они чуднее, драгоценнее печати Соломоновой. Многое дам, многое потребую, красавица! Подумай. Я не возьму от тебя алмазной серьги, не возьму венца золотого, не хочу цветного пояса; я шепну тебе слово на ухо -- и, кроме этого слова, тяжелы тебе станут все серьги в свете; я вложу тебе в голову мысли, которые пробьются на чело звездистыми лучами; я обовью тебя новым чувством, сотканным из прелести и радости, и потом ты не потерпишь иного пояса на сердце. За твою улыбку готов я отдать жизнь, за поцелуй -- счастие жизни; но и за это не отдам я тебе заветных своих мечтаний... Еще ли хочешь знать -- что завету!
Т-р-р-р!.. Трах!..
-- Бурадан, ага!.. Сер-гисаб, ага! Вот здесь! Осторожнее, сударь! -- кричит мой проводник.
Вот тебе и раз -- осторожнее! Конь мой провалился сквозь кровлю землянки, вырытой в скате горы! Треск, шум, крик подо мною.
-- Кого это черт принес? Али у вас головы в тороках? Али вы звезды считали? -- пищал из-под земли хриплый голос.
Последнее обвинение, однако ж, было напрасно -- если б я и хотел считать звезды, то не мог бы: месяц уже закатился, а небо подернулось тучами; не мог и ничего видеть под ногами -- такая темнота потопила землю. В остальном виноват: занят сердечным торгом, я не заметил, что проводник объехал вправо, и я -- бух задними ногами коня в плетеную крышу казачьего поста.
Впрочем, когда дело зайдет о взаимности красавиц, я, не по рассеянию, а нарочно, готов спрыгнуть в огонь и в воду... Вы сомневаетесь, сударыня? Испытайте!