-- Вот и теперь я прибыл сюда, -- говорил он, гордо охорашиваясь, -- по экстренному случаю...
-- Уж нет ли где возмущения? -- спросил я.
-- Да-с! По случаю возмущения воды в Алазани и раннего разлива генерал поручил мне высмолить канаты для парома. Скачу-с сломя голову; приезжаю, -- и что ж бы вы думали? Вот уж две недели дожидаюсь инструментов для осмолки: вода утекает, а паром течет!
-- Каких же это инструментов?
-- Смолы и котлов-с. Здесь, кроме этого котелка, никакого не оказалось... Не угодно ли нашей похлебочки-с отведать? Дело походное-с.
Дрожь меня взяла, когда я взглянул в мутную влагу, где под жирными звездами грозно выглядывал белужий глаз и мелькали утопленные сухари.
-- Благодарю, -- возразил я. -- Я никогда не ем на ночь горячего. Мне сейчас подадут фазана, подстреленного за Алазанью.
Между многим множеством чепухи этот хорунжий рассказал мне один забавный анекдот. Казацкий полк ***... в последнюю войну против польских мятежников, в деле под ***.., был сбит сильным натиском кавалерии. Полковой писарь улепетывал в числе прочих; но, видя, что истомленная лошаденка его пристала, а неприятель на хвосте, молодецки крикнул: "Стой, товарищ, стой! Вспомните, что у меня сумка с вашим жалованьем и фуражными, а я не тронусь с места!". Эта весть как электрическая искра пробежала по сердцам бегущих, и они лавою ударили назад, смяли поляков и, увлеченные вновь отвагою, далеко их преследовали и кучу перерубили. Конечно, это не стоит жезла маршала Вилларса*, брошенного в схватку, чтобы заставить своих идти вперед, ни догадки Суворова, который, видя бегущих своих гренадеров, кричал им: "Славно, братцы! лихо! Заманивай их, заманивай! Ну, теперь стой! В штыки!.. Помилуй бог! Вперед!" -- и, разумеется, преследователи были стоптаны. Но это доказывает, от каких ничтожных вещей зависит иногда победа.
Кстати о писарях: от многих встреч с донцами, не исключая последней, в меня вселяется горькое убеждение, что чернильная ржавчина грызет булат, когда-то страшный туркам и французам. Легче достигая до эполет пером, нежели пикою, донцы привыкают теперь хвалиться более крючкотворством, чем удальством. И мой рыжеволосый герой измучил меня похвальбою о своем всезнании канцелярского порядка.
-- Да, батюшка! Я недаром служил четырнадцать лет писарем: все заголовки у меня в голове, каждый сам по себе. Вот, например, письмо так письмо: "Милостивый государь, или милостивейший государь", -- а иному так и "государь мой" завернуть, да и пошел валять. Ну, а просьбам просьба: по титуле -- просит такой-то, имярек, а о чем, тому следуют пункты. Пункт первый: "Имея ревностное желание...".