-- Але сто тридесяц злотых будет досыц, пани Охмистрина, за эци сережки,-- говорил жид, играя перед свечкой широкими подвесками.-- Вода в жемчугах мутновата!
-- Глаза у тебя мутны, христопродавец! -- отвечала старуха,-- да эдаких перлов сама пани Воеводина во сне не видала. Навесь эти серьги хоть на моську, так на ее уши станут заглядываться пуще, нежели на хваленые глаза пани Завиши. А что ты оцениваешь это ожерелье, решетная совесть? Говори, не заминайся.
-- А стось, оно бы недурно, да переделки много; иной камень лопнет, оправка угорит -- такой моды уж давно нет у вельможных паненок.
-- Куда больно спесивы твои паненки! Да знаешь ли ты, что это ожерелье было на окладе у пресвятой Катерины-мученицы под Изборском, так после нее не стыдно и старостине надеть! Видно, Лейба, с тобой не пивать мне литок. Ко мне обещал быть Иоссель из Риги с ярманки, так с ним поскорее сделаемся: навезет всякой всячины, так что глаза разбегутся. Деньги на безмен и товары на промен: выбирай, чего твоей душеньке угодно.
-- Але, пани Охмистрина, и мои злоты не обрезанные.
-- Не стрижены, так бриты, не купаны, так обшарканы; уж знаком ты мне вподноготную! В прошлый раз много было недовесу в твоей расплате.
-- За стось сердиться, пани Охмистрина? Ведь я не кую денег.
-- А может, куешь и плавишь! Береги свой загривок, Лейба, я кое-что знаю. Попадешься в когти белому орлу, так и воронам достанется позавтракать!
-- Але не гневайся, ясневальмозная,-- возразил оробевший еврей,-- рука руку моет; мы зе добрых людей не обегаем -- даю десять червонцев за этот перстень.
-- Иезус баранок Божий! только десять червонцев -- ах ты, пеньковое семя! Да одна осыпка стоит более.