-- А зе пану Зеготе эции клейноты дешево пришлись.
-- Смотри, пожалуй! он ни во что ценит кровь христианскую! Прошу прислушать, Яся,-- то, что вы добывали из огня и воды, подставляя шею под топор и саблю, для него безделица, дрянь!..
-- Что с ним долго толковать,-- отвечал угрюмо сын старухи,-- мне хочется попытать новый пистоль на черепе этого искариота.
Он взвел курок, испуганный жид упал на колена. В это время послышался лай собак у подворотни.
-- Это отец,-- сказала старуха,-- поди, Яся, отвори ему калитку; он, чай, не с пустыми руками воротился.
Но собаки замолкли, и не слышно было никакого стуку.
-- Нет, это не он,-- сказал Яся, прислушиваясь, и захохотал, увидя, как жид увивается у ног его, прося пощады.-- Полно кланяться, полно, ведь ты лбом злотых не напечатаешь. Как ты думаешь, синайская пиявка, знаю я или нет, что ты продал пана Цыбульского, моего закадычного друга, гетману, когда тот свел с конюшни его арабского жеребца?
Жид побледнел как полотно, услыша это обвинение.
-- Конечно, пана Цыбульского не воротишь из аду -- однако ж как ты вил ему веревку, чтоб туда спуститься, так ступай же туда обмеривать его старою водкою. Подавай деньги!
Жид, трепеща, опустил руку за пазуху, но медлил -- ему, казалось, трудней было расстаться с кошельком, чем с жизнью.