Господа читатели, тысячу извинений! Я хотел только доказать, что во всех описаниях и живописаниях зритель и слушатель видит только уменье художника изображать предметы, а не слепок, не отражение предметов; и вследствие этого примолвить, что если кто воображает по моим очеркам познакомиться с Кавказом, а не со мною, тот горько ошибется. Еще более ошибется тот, кто станет искать на нем красот, мною виденных: может быть, эти прекрасные цветы были заветные цветы -- только для меня распустились, а вслед за мной облетели, как одуванчики. Может быть, мой небосклон полинял теперь и солнце, которое мне светило, погасло в дождевом облаке! Я бы дал вам в заем своих глаз, своих дум: научите только, где отыскать мне их? Сегодня я уже не тот, чем был вчера; вчера от меня далеко на столько же, на сколько день моего рождения и день рождения первой моей мысли; все вчерашнее уже схоронено в желудке прожоры Сатурна. Глядь-поглядь -- от нитки до иголки дошился было я до историко-романического узора. Виноват, господа, не люблю тормозить своей откровенности; да и на кой черт стал бы я тормозить ее, когда никого не приглашаю с собою? Suivra qui voundra7. В моих записках -- я не в чужих санях, и беззаботно отдаюсь влечению пера, а перо, как вам известно, вещь очень легкая: малейшее дуновение фантазии несет его в тридесятое поднебесье.
Впрочем, милостивые государи, если кто-нибудь из вас почтет мою велемудрую выходку за мистификацию -- в творящем и творимом ее качествах, -- я готов тому дать благородное удовлетворение: готов стреляться через стол, хоть двустишными эпиграммами, из которых одна будет холостая, а другая заряжена перцем и солью донельзя. Бросим жребьи, кому пасть! Разделаться можем мы на просторе в архиве северного ветра, подалее от пошлой рыночной молвы, подальше от будочников-наблюдателей на курьих ножках. Секундантом моим, извольте видать, беру я моего печатного приятеля, того, вы знаете, что с деревяшкой вместо головы. За ним, правду сказать, водится маленький недостаточек: он привык бранить встречного и поперечного так, как я бы не позволил браниться моему пуделю; впрочем, предобрый и препростой малый -- за рюмку шипучего. Я уверен, что он не откажет, он очень будет рад найти человека, который бы хоть ех officio8 дослушал его военный анекдот. Советую только, если он вздумает подать вам руку, пожать ее не иначе как щипцами и сжечь благовонный листик, когда он раскланяется: приятель мой не отличается чистотою и до того в пятнах, что издали его можно принять за леопарда. Итак-с, до приятного свиданья! Это дело решенное.
Спутник мой, вероятно за какой-нибудь тяжкий грех, осужден был говорить без умолку; но я, не находя за собой достаточной вины, часто увольнял свои уши от тягостной барщины внимания и всякий раз, как он обращался ко мне с извинением: "Скажите, пожалуйста, откровенно, не мешаю ли я вам мечтать своими рассказами?" -- готов был сказать: "Нет-с, продолжайте, сделайте милость: ведь я вас не слушаю!". Но я не мог не слышать его жалоб и проклятий на дагестанские седла. Они ли были сделаны не впору по его грузовой ватерлинии или природа худо разочлась размером его туловища в отношении к верховой езде? Дело в том, что бедняк был решительно не в своей тарелке, хотя седло его величиной с очень укладистое блюдо. Коварная передняя лука беспощадно буравила гастрономический департамент его высокоблагородия, кажется, в отместку за то, что его необычайная круглота мешала ей выглянуть на белый свет; между тем как с другой стороны край седла не поддерживал и половины основания. Наконец он не выдержал наседельной пытки: он рассчитал с обычным себе остроумием, что существовать гораздо приятнее на колесах, чем верхом, и нанял довезти свою особу до Кубы первую нагайскую арбу, какую мы настигли. На нее взвалили огромный двухспальный пуховик, который возится неразлучно с моим спутником для удобства, а на пуховик, с немалыми, правда, трудами, взобрался он сам. Я оставил всех телохранителей хранить разбитое тело С--та П--ча; послал прощальный привет на высокую колесницу и сам-третей пустился по знакомой дороге вперед.
Недаром говорят: дорога лучше женитьбы открывает характеры! Как ни забавен бывал подчас мой спутник, я не жаловался на разлуку. Надобно иметь необыкновенное сходство чувств, если не мыслей, для товарищества напутного. Я, если не могу опрокинуть сердца вполне, бываю обыкновенно очень молчалив и углублен внутрь себя. Желание насладиться видами и впечатлеть их в память делает меня невнимательным ко всему близкому. Минутный гость чужих сторон, я их приветствую и прощаюсь с ними каждым взором; их чудные образы проходят по моему сердцу в бледном озарении мечты, сменяются, исчезают как сон!.. Грустно, о как грустно глядеть не званному на роскошный пир природы и ехать мимо, все ехать, все странствовать бездомному на чужбине!.. Любоваться ею и думать об отечестве, которое носит он в сердце! Быть Танталом на каждом шагу, при каждой встрече! Хотеть забыть свое вчерась, не имея завтра!..
Да! Грустное чувство дает мне путешествие по прекрасным долинам Кавказа, по угрюмым скалам его; зато в этом чувстве нет горечи, нет яда. Оно кладет свою мирительную руку на грудь мою, и мне кажется, на ней лежит нежная ручка любимой женщины. Оно роняет на все кругом дымчатое покрывало свое; зато под ним не видны терния. Благодетельное впечатление производят на меня красоты природы... Видя их и вспоминая об них, я становлюсь добрее, чище, любовнее: душа горит тогда, не заплывая страстью; разум расправляет крылья, пытает взлететь за облака, проглянуть бездны земли и моря. Это не радость, но и не тоска, не покой и не треволнение -- это зыбь, которая хранит в себе следы бури и начатки тишины. Словом, я был доволен обновлением своего одиночества; мне хотелось почувствовать на свободе, мне это было нужно, необходимо; я лучше люблю, чтобы вешний ветер, нежели осенний взор, стер мою слезу с ресницы, чтобы лесное эхо, а не болтливый язык повторил слова, вырывающиеся у меня в рассеянности. Люди милы в городе, занимательны книги зимою, но природу люблю я всегда искреннее, чем людей, и громады гор более, чем громады книг; особенно в провесень, когда никакое неприятное чувство не мешает сливаться с природой, вдыхать ее всеми порами без инея и раскаленной пыли, не сквозь шубу или струю пота. Вешний воздух действует на меня как музыка: он навевает мне тихую грусть, которая готова при малейшей случайности растаять в слезы, хоть я очень далек от сансиблеризма* и, конечно, не разжалоблюсь над палевыми сливками, разлитыми из разбитого горшка, ни даже над кровью товарища, раненного в битве. Слезы -- выражение раздражительности, а не доказательство чувствительности. Но всего странней, что вы не найдете двух особ, которые бы доступны были этой раздражительности с одинаковой стороны. Один плачет от страха, другой от гнева, многие, но различно, от печали. Иной слушает с сухими глазами панихиду по отце и потом льет горькие слезы по своей лошади. Тот с бранью выталкивает из присутствия бедную сироту, умоляющую о правосудии, а вечером разливается слезами в театре над мнимыми несчастиями. Я видел одну чувствительную даму, которая чуть не оторвала мальчику ухо за то, что он не успел выхватить муху, попавшую в сеть паука; знал другую, которая отдала в солдаты своего кучера, зачем, он, на катанье по Невскому, затоптал санями голубя. Добрая душа говорила, что совесть ей рисовала и во сне смерть сизокрылого, которой она была невинною участницею... Совесть ей ни разу не представила осиротевшую семью кучера! Та плакала о мухе, отравленной ядом шестипалого чудовища, эта -- о раздавленном голубке, и обе не притворялись. Источник слез их был чист, хоть очень дурно направлен. Тут вина не сердца, а ума, залепленного и искаженного воспитанием или тесного от природы. Да! Повторяю: источник слез чист, покуда он искренен: это -- мгновенное пробуждение вечной совести, это -- поминка неба на земле. Но презрительны и смешны слезы, проливаемые для порочных обольщений или по ребяческим прихотям моды. Чье сердце не таяло под крокодильными слезами прекрасной обманщицы? Кто не увлекался заготовленною слезою жестокого судьи? Кто не слыхал о том нежном времени, когда каждая порядочная дама считала необходимым долгом выплакать в день по крайней мере баночку духов в батистовый платок свой? Каждый автор разливался чернильными слезами по бумаге, и все говорили не иначе как со вздохами вместо запятых! Что ж из этого? Неужели мы устыдимся слезы истинного умиления, истинного раскаяния, потому что она была приманкою простоты или шутихою жеманства? Модные слезы брошены как мушки: дай бог, чтоб и коварные употреблялись как возможно реже; но чувство души не прихоть: его не задуешь, как свечу, не купишь, как новую шляпу. И потому, если я, по остатку ложного стыда, и покраснею, когда кто застанет слезу на моих ресницах, но, не краснея, готов сказать, что все великое наставляет на глаза мои навертываться слезы, -- а что величественнее природы? Зато, кроме умиления, никакая печаль не выпросит у меня росинки. Почему это? Не знаю. Я говорю что есть.
Так мечтая и рассуждая, приближался я к Кубе и между тем любовался на вечереющее солнце. Отчего, объясните мне, пожалуйста, мы любим видеть солнце на востоке или на западе более, чем на высоте полудня? Механическая ли удобность для глаз или гордая мысль, что светило мира наравне с нами, придает столько прелести утру и вечеру? В самом деле, наступив на зенит, солнце льет на землю море невыносимого света, лишает земные предметы лучшего их украшения -- тени, уничтожает человека своею знойною, яркою славою. Зато прелестно оно, когда по розам денницы восходит из моря с обетом благ жизни, и еще запросто, без лучезарного венца, приветливо глядит на нас, и нехотя покидает украину сумрака, и будто говорит: "Я тоже принадлежу половиною земле, половиною небу!". Очаровательно оно и в час расставания с землею, когда в пышном венке из облаков отходит благотворить брату нашего полушария. Мы задумчиво провожаем благотворного гостя и думаем, качая головой: "Увидимся ли мы? Будет ли завтра для тебя, искры, и для меня, пылинки, перед лицом бога? Пускай! Хотя бы нерассветаемая ночь падала на меня этим сумраком и наступила вечность вместо завтра, я засну тем не меньше спокойно; засну, как дитя в колыбели. Разве не пеленка саван, не люлька нам гроб, и еще для лучшего, для чистейшего, для нового бытия? Черна здешняя сторона могильной двери; но та сторона -- светлое зеркало, и в нем отражено вечереющее солнце правды и благости -- лик божий".
Подъезд к пригороду Кубе (у меня не подымается язык назвать ее городом) очень живописен. Лесистое угорье вдруг спадает рытвиною, и Куба, как островок, возникает вдали на противоположном ее берегу. Впрочем, это -- милое предисловие к самой нелепой книге. Если вы не новичок в Азии и ездили по ней не в чемодане, то, конечно, разочарования для вас -- привычка; со всем тем ни один город по званию своему, если не по виду, не обманывает вас злее Кубы. Подъезжаете -- грязная речка встречает вас у ворот дрянной, из сырцу сложенной стенки, там и сям обвалившейся, там и сям повенчанной терновником. Въезжаете -- болото в грудь коня; по нем прыгают татары и солдаты, плавают собаки и ребятишки, а неуклюжие сакли сидят кучками кругом и печально ждут своей очереди потонуть в грязи, которая здесь уже не пятая, а единственная стихия. Улицы... Дай бог памяти, есть ли, полно, там улицы? По крайней мере дыры, сквозь которые лазит православный и правоверный народ, воистину достойны изучения, хотя изучение их во сто крат отчаяннее татарских деепричастий. Все плоско, все черно, все одинаково безобразно; ни одного купола мечети, нигде высокого здания, которое могло бы служить маяком. Идешь, идешь -- стена!.. Полезай в какую-то заслонку через чужой двор, на страх оставить одну полу на зубцах забора, а другую в зубах собак. Идешь, идешь -- мое почтение!.. Курятник среди дороги: выбежал, верно, поглазеть на прохожих, да заслонил, разбойник, проход. Я уверен, что Критский лабиринт* начинался именно здесь, но как, по несчастию, не нашлось ни одной Ариадны в красных шароварах, которая бы подарила мне клубок зауряд проводника, то я двадцать раз в день терял дорогу и кружил около своей квартиры: не дается, будто клад! Впрочем, говоря географическим слогом, "сей нарочито великий город северного Дагестана" пользуется необыкновенною выгодою свежести: в нем никогда нет пыли; и хотя в одном теле заключает он до пяти тысяч душ, однако ж не душен. Климат здесь гибелен только для новичков, но впоследствии очень сносен. Окружающие Кубу леса поглощают вредные испарения и охлаждают знойную атмосферу лета. В этом, конечно, пособляют ей и снеговые горы; зато горы беспрестанно насылают слякоть; облака этой области, изволите видеть, не знают за собой другого ремесла, кроме дождя. Куба славится своими коврами: их ткут по окрестным деревням; впрочем, добротою они далеко уступают персидским. Генерал Ермолов дал здешним мастерам прекрасные европейские рисунки, и точно, до сих пор по заказу можно иметь здешние ковры на европейский образец, и недорого. Зато вместо ковра вы купите убеждение, как трудно переделать Азию. Невообразимо, что за рококо выходит под татарскою рукою из наших рисунков! Шерсть, крашенная урывками и клочками, изменяет оттенки на каждой четверти. Там синяя роза красуется на малиновых листьях; здесь половина акантового развода желтая, а другая фиолетовая. Потеха да и только! Правду сказать, им нет износа; но какая грубость, тяжесть, какое неприятное безвкусие! По-моему, кубинская капуста, которою снабжает она Баку и Дербент, гораздо лучше кубинских ковров.
До сих пор здесь была штаб-квартира Апшеронского пехотного полка и бригады, в которой он считается. Здесь же и место управления Дагестана. Полк расположен был в так называемой Новой Кубе, в двенадцати верстах от Старой, ближе к морю, на берегу речки Гусари. Местоположение -- прелесть, плодовые леса шумят кругом. Виноградники плохо принимаются, и оттого нет сносного вина; а воды почти пить невозможно -- так она мутна и нездорова.
Общество? В Закавказье не надо спрашивать и толковать о обществе, потому что оно зависит от случая. Два-три порядочные дома столкнутся на миг и потом раскочуют навечно. Сегодня здесь весело, мирно; завтра переведут почтенного чиновника в другое место -- и прощай дружеские беседы, прогулки, танцы. Упал заклепный камень свода, и весь свод врознь. Кроме того, редко случается, чтобы семейные люди, с разных краев света, разных состояний и образований, сходились в один кружок или, встретясь, могли долго ужиться вместе, особенно когда отношения службы разрознивают их. Можете вообразить, что такое общество, чуть только замешаются в игру женщины, настоящий котел сплетней и пересудов! Русское злословие в этом климате плодовитее кроликов, так что если вы в минуту доверчивости примете за правду хоть сотую долю рассказов возлюбленных земляков и землячек друг о друге, вы, конечно, получите не слишком выгодное об них мнение. Впрочем, попадаются и между поддельными деньгами настоящие -- только я ведь не обер-пробирер.
Теперь достойное семейство генерала К***, правителя Дагестана, провидением кубинского общества, разумеется, очень маленького. Согласие и хороший тон, редкие гости Закавказья, сказывают, там не диковинка. С шуткой пополам набирается дам на французскую кадриль. Ловкость и танцевальное искусство хотя не удел боевых офицеров нашего вечно воинствующего корпуса, но в числе добрых, умных малых, которых стрелковые привычки разлучают с гостиною, есть, однако же, всегда несколько человек, которые не оставили светскости на тернах и остриях Кавказа и могут ходить по паркету не скользя. Впрочем, если не случится ловких и красивых, есть молодые, а это чего-нибудь да стоит. Молодость -- обещанье всего хорошего.