В Кубе счастливый случай дал мне увидеть второе за Кавказом семейство, о котором воспоминание -- гостинец сердцу. Гостеприимство, радушие, образованность для чужих, кротость и неусыпное внимание к детям -- словом, все достоинства общежительности и домашнего быта вместе. И какие милые умные дети, как умеют они понимать и ценить каждое слово, каждый взгляд матери, каждую ласку отца! Право, глядя на них, приходит охота опять стать десятилетним мальчиком или нажить им подобных.

Но эту странную идею*,

Признаться, я ласкать не смею!9

8 апреля.

День почты -- для меня день лихорадки: жду не дождусь ее прихода, а чуть в ворота города -- уж я в конторе, и давай докучать почтмейстеру. И вот, между дюжинами адресов один другого курьезнее, как, например: в Грузию, в Дербент, на остров Кубу, что в Персии, на Кавказской линии, и тому подобных, как звезда блистает красный гриф: Петербург, Москва, А.А. М-у. "Мне-с это, мне!" -- "Да еще-с книги!" -- "Очень рад!" -- "И посылочка в вывороченной клеенке. Эх, жалко, что подмочена!.. Видно, реки шалят не на шутку!" -- "Слава богу, я давно ждал ее!". Расписываюсь в получении, бегу с добычею на квартиру и с опасностию носа, спотыкаясь на каждых пяти шагах, пробегаю нетерпеливо письма. Читаю, перечитываю, улыбаюсь, хмурюсь. Потом начинаю перелистывать газеты, не забывая заглядывать в журналы. В этот день у меня сгорает лишняя свечка, потому что этот день мне праздник. Потом, проглотив целое извержение почти с невероятною быстротою, я, потягиваясь, бросаю в тишину ночи многосложный зевок и с простодушием девушки говорю: "Ce n'ect que èa"10. Потом, вы по опыту можете судить, крепко ли я засыпаю.

На этот раз, однако ж, я лег спать, не поужинавши ни одною книгою. "Библиотека для чтения", на которую более других журналов точил зубы, приехала в Кубу крещеная во всех встречных речках и до того слепилась листами, что, без комплиментов, составляла нечто целое. Я с томлением лакомки, мимо которого несут бутылки с надписью: "Clos Vougeau, St.-Péray"11, прочел на загнутом уголке переплета заглавные имена нашей словесности: Жуковский, Пушкин, Загоск... Кукол... Ерш... Пушкин? И только на три куша? Mais vous dérogez, mon cher!12 Играя в славу, нечего резониться. Va banque13, по-старинному; и банк в кармане. Публика бьет только темных; но ее сердечная сторона отдана любимому поэту. Бойкий понтер всегда будет играть в ней по бархату.

Мне здесь прожужжали уши про Мулла-Нура; и, сколько я могу судить из рассказов, разбойник этот очень хорошо постиг свое ремесло. Если б он вздумал убивать или обирать купцов и проезжих, тянущихся из Кубы в Шамаху, он бы отпугнул, отучил их от этой дороги и лишился бы хоть небольшой, но верной пошлины. Теперь каждый, пускаясь в путь через ущелие, говорит себе: "Очень вероятно, я не встречу Мулла-Нура, а если и встречу, беда невелика. Он возьмет с меня рубля два, много червонец, между тем как окольная дорога на Алты-агач будет стоить вдвое серебром и втрое временем. И все едут без опасения; и никто не ропщет крепко на встречу, потому что честность его вошла в пословицу. Удивительно до непонятности, что татарин, и к тому ж разбойник, в силах победить искушение при виде золота и дорогих товаров, довольствоваться малым, когда может взять все! Это уже относится более к природному бескорыстию, чем к дальновидному расчету. Еще замечательнее особенная благосклонность его к русским. Он не только никогда не грабит их, но ласкает, провожает сквозь буйную реку, охраняет в опасных местах от наезжих разбойников; при расставании даст яблоко или гранату; скажет: "Помни Мулла-Нура!" -- и был таков. Особенно принял он в любовь полкового священника Апшеронского полка, который по требам церковным часто обязан ездить в Шамаху: встретит и проводит его, ведет за уздцы лошадь по скользкому броду Тенги и говорит: "Не благодари, я должен служить тебе, потому что ты мулла по сердцу, а я только по имени, потому что я тебя уважаю. Бог един в тысячах! Ступай!". Однажды слуга священника заленился и далеко отстал от него. Мулла-Нур, встретив виноватого на возврате, дал ему ременный выговор, приговаривая: "Не бросай господина в таких местах, где он может пропасть без вести и без помощи, от воды, и от камней, и от злых людей!". Во время голода он брал рахтар* зерном со всех вьюков с пшеницей, перевозимых из Ширвани, не потерпевшей от засухи, и раздавал ее по горным деревням самым бедным людям. Зато привязанность к нему окрестных жителей доселе устояла против денег и страха наказания. Мулла-Нур везде найдет приют; извещен всегда в пору, если на него готовится тайный наезд, и обыкновенно всадники, посланные схватить его, возвращаются в Кубу без успеха и без подков, между тем как удалой разбойник смеется такой попытке с вершины какой-нибудь неприступной скалы. Впрочем, не раз доходило до бою; но Мулла-Нур, покровительствуемый местностью, пробивался и уходил со своею шайкою, не без урона, зато без погони, потому что где он проедет на коне, там непривычному не проехать и на бесе. С полгода назад вызвался поймать его кубинский плац-адъютант. Один кубинец, доверенный Мулла-Нура, должен был указать дом в деревне, в котором почивал он у родственника. На рассвете сотня лихих всадников и есаулов приближалась к логовищу барса, -- а он еще спал. Но часовой открыл тревогу, и вмиг ружье Мулла-Нура приветило наступающих. Он и его товарищи дрались как отчаянные; дом, прислоненный к скале, давал к тому все выгоды. Офицер был ранен, и разбойники, пользуясь минутным замешательством, ушли в гору. Ловить их в ущелье было бы все равно, что ловить ветер в поле. Экспедиция воротилась.

На другой день вечером Мулла-Нур вошел в комнату своего предателя и молча сел у огня. Несчастный обомлел, узнав грозные черты горца. Уйти было некуда: двери замкнулись дулом пистолета.

-- Помнишь ли, Багир, -- промолвил, наконец, Мулла-Нур, -- сколько передавал я тебе золота, сколько раз избавлял от беды? Не то, что ты в довольстве живешь, но и то, что ты жив, -- мое дело. Так ли?

Голос замер на губах Багира.