* Memona Populorum, olium ad Danubium, Pontum Euxinum... in colientium 4,t, Spb. 1771 -- 79.

______________________

Расстроив свое здоровье неустанной работой, Шлецер снова стал проситься в отпуск и был уволен в сентябре 1767 года Готовясь к отъезду, он, очевидно, думал, что, быть может, и не вернется: он забрал с собою все, за исключением тяжелой мебели. Свои выписки из летописей, составившие два фолианта, он постоянно носил с собою и на ночь клал под подушку. "В случае кораблекрушения, -- писал он, -- это я мог спасти; а остальное утраченное можно было бы восстановить". Окончив перед отъездом те работы, которые считал себя обязанным окончить, Шлецер уехал.

Прибыв в Геттинген, куда его привлекала возможность общения с людьми умственных интересов, собравшихся тогда в этом университете, -- подобного общества он не мог найти в Петербурге, -- Шлецер снова принялся за работу. Здесь он издал "Probe russischer Annalen"; вышла только первая часть, заключавшая в себе введение и общее понятие о русском летописании; образцы самих летописей не были тогда изданы (впрочем, Шлецер в то время издал, но в ограниченном числе экземпляров, один лист, долженствовавший служить образцом его критической работы над летописями). Тогда же начал он издание "Neuveranderte Russland", заключающее в себе перевод указов, уставов, словом, всего того, из чего видны были стремления и намерения Екатерины. В особо издаваемых прибавлениях -- Beilage -- к этой книге помещались статистические сведения о России. Издание это, выходившее под псевдонимом Гейгольда, остановилось на втором томе, потому -- как характеристически выражается сын Шлецера -- что отец не "не получил от государыни никакой награды, которой можно было бы ожидать". Пребывание в Геттингене становилось все привлекательнее для Шлецера; отъезд оттуда казался все более и более печальным. Тогда он решился просить отставки от академии, которую и получил в 1769 году, и тогда же приглашен был профессором истории в Геттингенский университет с обязанностью читать статистику, политику и политическую историю европейских государств. С этих пор Шлецер, кроме двух поездок, -- во Францию в 1773-74 годах и в Италию в 1781-82 годах -- не оставляет Геттинген до своей смерти. На тридцать четвертом году Шлецер наконец уселся на месте и завелся семейством; годы его странствований кончились, но не остались для него бесплодными. Один из его биографов метко применяет к нему гомеровский стих: "Странствуя долго, многих людей города посетил и обычаи видел".

Жизненный опыт расширил его умственный горизонт; ему стало понятным многое непонятное для исключительно кабинетных ученых; отсутствие же в его произведениях художественности или рационалистическая сухость -- признаки его природы, а не результаты опыта; даже поклонение внешнему могуществу следует приписывать не столько его пребыванию в России, сколько деловому практическому складу его ума. В Геттингене началась усиленная преподавательская деятельность Шлецера. Он читал лекции о всеобщей истории, о русской истории, о политике, государственном праве, статистике и т.д. Чрезвычайно оригинальны для нашего века могут показаться те лекции, на которых он объяснял своим слушателям газетные известия и на которых излагал выгоды путешествия и способы путешествовать с пользою (Reise-und Zeitungs- collegium). Газет тогда было немного; выходили они не ежедневно; привычка читать их еще не была распространена; вот почему в Германии еще с конца XVII века держался обычай с кафедры толковать газетные известия. "На таких лекциях, -- говорит Везеденк, -- слушатели приучались узнавать силы, слабость и разные особенности главных государств. Вообще узнавали, как с пользою читать газеты, научались не верить безусловно всему печатному, ибо уже и тогда были подкупные и продажные газеты, как и в наше основательное время". Лекции политики, в особенности статистики, которые читал Шлецер, пользовались большим успехом. "Ни один барич, -- говорит Шлецер, -- не уезжает отсюда, чтобы не послушать их хотя из приличия... Такие предметы преподавания в других университетах едва известны по имени". В числе слушателей Шлецера были Иоганн Мюллер, прославленный историк Швейцарии, и знаменитый государственный деятель начала XIX века барон Штейн, памятный и для исторической науки тем, что основал Monumenta Germania, сборник летописей и актов. Придавая истории, главным образом, значение науки политической и общественной, Шлецер весьма высоко ставил науки общественные и требовал, чтобы в университете, если нельзя открыть пятого политического факультета, был, по крайней мере, введен полный курс этих наук. Развитию этих наук он придавал тем большее значение, чем был врагом господства посредством невежества и видел в знании средство проверить деятельность исключительно практических людей без научного образования. Он издал, под названием "Учение о государстве", энциклопедическое обозрение всех наук этой отрасли знания -- государственного права, статистики, метаполитики или учения об обществе, род философии истории. Мы видели, что еще в институте Разумовских (академия X линии) Шлецер обратил внимание на отсутствие знаний об обществе и старался внести их в преподавание. В Геттингене он был призван преподавать историю и политику. В своем преподавании Шлецер старался держаться фактической почвы; но факты он любил не для фактов, а для тех практических выводов, которые можно из них извлечь. Статистика, которую он постоянно приводил в живую связь с историей ("история -- остановившаяся статистика, статистика -- движущаяся история"), была по его определению "наукою, которая должна доставлять нам сведения о действительных достопримечательностях государства". Она должна останавливаться только на тех предметах, которые составляют преимущество или недостатки страны, силу или слабость государства, на тех, которые делают правителей сильными или слабыми внутри и вне; словом, на том, что служит к возвышению одного государства и к упадку другого.

В своих воззрениях на государство Шлецер был ближе всего к Монтескье. Смешанный образ правления казался ему наилучшим; республики никогда ему не нравились; он был даже врагом американского движения и тем приобрел сочувствие короля Георга III. Но, всегда далекий от догматизма, Шлецер требовал прежде всего изучения существующего, не желал крутых переворотов и надеялся достигнуть признания человеческих прав путем сознания. Но с правами он постоянно соединял обязанности, как для управляемых, так и для управляющих. В своей метаполитике -- учение об образовании обществ и государств -- Шлецер исходит из общепринятого тогда начала -- естественного состояния; но это естественное состояние -- не то блаженное состояние, которое такими яркими красками рисует Руссо. В естественном состоянии Шлецер видит жалких дикарей, лишенных даже языка. Общества и государства образуются и по Шлецеру посредством договора. Любопытно, что образование аристократии он объясняет землевладением, а не военной службой. Проводя свои идеи с кафедры, Шлецер искал и более широкой аудитории, сознавая необходимость развить общественное мнение и гражданское чувство. С этой целью он издал в 1775 году "Опыты переписки", содержания преимущественно статистического; с 1777 по 1782 год он издавал "Новую переписку"; а с 1783 по 1792 год "Государственные Известия". Ярко характеризует великий историк нашего времени журнальную деятельность Шлецера. "Он создал, -- говорит Шлоссер, -- судилище, пред которым бледнели все ненавистники просвещения, все бесчисленные маленькие злодеи Германии. Для издания журнала, в котором говорилось бы о государственном управлении и современной истории, в то время никто не был способнее Шлецера по его бесчисленным знакомствам во всех землях, по его многосторонним знаниям, по его качествам и даже недостаткам. Если принять в соображение, что он имел в виду только германские государства и что в то время, когда Виланд с какою-то робостью взвешивал каждое слово в своем беллетристическом журнале, ясно будет, что мужество и железная воля геттингенского профессора как будто созданы были для политического современного издания". Журнал читали с особенным интересом Мария-Терезия и Иосиф II; но во время французской войны ганноверское правительство нашло возможным помешать его продолжению, придравшись к ссоре между Шлецером и местным почтмейстером.

Еще важнее заслуги Шлецера как историка и критика. В этом отношении заслуги его разделяет товарищ его по преподаванию Гаттерер, вышедший на поприще истории несколько раньше. Всеобщей истории, можно сказать, не существовало дотоле в преподавании. Отсутствие критики, отсутствие общих взглядов было еще чрезвычайно чувствительно в Германии, тогда как в других странах уже начиналось иное понятие об истории (для критики припомним Фрере во Франции, для общих построений Боссюэта, Вольтера, Монтескье); Германия же жила средневековыми компендиумами. В такое время выступил Гаттерер. Он старался в своих учебниках разъяснять и связывать в одно целое религиозные, политические и семейные отношения народов, указывать их степень образования, вносить географию и этнографию, так как закладывал здание будущей истории цивилизации. Другой заслугой Гаттерера было разъяснение так называемых вспомогательных наук истории -- хронологии, генеалогии, дипломатики. От Шлецера Гаттерер отличался тем, что был исключительным ученым, не заботившемся о том, что делается вокруг него; только французская революция, возбудив в нем ужас, обратила на себя его внимание. Не таков был Шлецер. Страстный публицист, человек, одаренный большим здравым смыслом, практик прежде всего, он и в истории оставался таким же, каким был в политике. Для него история была прежде всего и главнее всего воспроизведением развития общественных отношений, школой гражданских чувств. Но для того, чтобы история была достойна своего назначения, она должна опираться на точно исследованные и проверенные здравым смыслом данные; история должна начинаться с критики и изучения источников. Отсюда два стремления в Шлецере. С одной стороны, он пробует в своем " Идеале Всеобщей истории" указать общий план истории, что он отчасти и исполнил относительно древности. Его всеобщая история -- по мнению Шлоссера -- "относится к появившимся почти одновременно с нею идеям Гердера, как проза к поэзии. Шлецеру была доступна только внешняя материальная сторона жизни; он признает только явление само по себе, только осязаемую величину и физическую силу; фантазию же, чувство, величие души едва считал существенными свойствами человека. В своей оценке он обращает внимание только на достоинства управления, порядок, безопасность и справедливость. У него было неподдельное отвращение от беспокойного, не ведавшего полиции греческого народа; он считал заслуживающими внимательного изучения китайцев, монголов и турок. Впрочем, Шлецер, несмотря на односторонность своих воззрений, имеет большие заслуги. Он принадлежит к числу людей, тем проложившим путь исторической науке нашего времени, что соединили взгляды Болинброка и Вольтера с ученым способом изложения немцев, и таким образом, с критикой, им свойственной, соединили то, чего им недоставало: основательное знание и ученую исследовательность. Многосторонняя ученость Шлецера дала прочную основу его критике источников, которую он разделял на низшую и высшую. Первая касается внешней достоверности текста; а вторая -- его внутреннего значения. И ту и другую он впервые приложил к русской истории.

Обратимся теперь к двум наиболее для нас важным его сочинениям: к "Всеобщей истории севера" и к "Нестору".

"Всеобщая история севера" составляет один из томов дополнения к немецкому переводу "Всеобщей истории", составленной обществом английских ученых. Книга эта состоит из нескольких статей, писанных частью самим Шлецером, частью заимствованных у других ученых (Шеннинга, Ире). Начинается она статьей Шеннинга "О невежестве древних в землеописании севера". Статью сопровождают примечания Шлецера. В примере отношения Шлецера к источникам можно привести его примечание, объясняющее, почему нельзя верить рассказам путешественников. "И в наше время, -- говорит он, -- случается кому-нибудь путешествовать в землях, где уже существуют и география и статистика; однако и там бывает трудно собрать верные географические и статистические сведения и отличить факты действительные от пустых рассказов, передаваемых за верные. Но поставьте себя на место путешественника древнего, когда не знали или знали очень шатко географию. Большею частью он слушал и верил тому, что слышал. Геродот сам был в Скифии и ездил по многим рекам; но ехать по реке или описывать ее -- две вещи совершенно различные: он видит ту часть реки, по которой едет, но дальше, источников ее, он не видит; так что ему приходится верить тому, что ему говорят о месте ее истока. Он едет в город, положим, для того, чтобы узнать, насколько верно сообщенное ему сведение об истоках реки, и с удивлением узнает, что толпа ничего не знает об этом. Еще во время Клювера спорили об истоках Дуная. Христофор Колумб был сам в Америке и тем не менее верил, что был в Ост-Индии". Также очень важны его замечания о том, насколько вредна произвольная этимология, равно как и о фантастической этнографии древних, для которых все народы, кроме греков, римлян, персов и других, лучше им известных народов, принадлежат к четырем племенам: к скифскому на севере, эфиопскому на юге, индскому на востоке и кельтскому на западе. За статьей Шеннинга идет статья Шлецера "История севера во всем объеме" -- преимущественно о финнах и скандинавах -- история Литвы, история славян, очерк христианского севера, очерк русского севера, о путешествии скандинавов в Константинополь (статья Ире), о скандинавских письменах -- рунах. Во всем этом можно многому научиться. Но заметим, что критика Шлецера есть критика здравого смысла и во многом уже неудовлетворительна. Преданию, мифу он не дает никакого значения -- все это басни, и для него народное предание стоит на одной доске с вымыслом книжника; развитию идей он не дает никакой цены. Так кажется нам; но не так было в то время, когда приходилось указывать на элементарные приемы, когда нужно было отделять достоверное от недостоверного, устанавливать последовательность фактов.

Те же приемы прилагает он в своем "Несторе", результате сорокалетних трудов. Эта знаменитая книга состоит из введения, где предлагаются сведения о летописях русских, затем подробно и живо, хотя не без значительной доли пристрастия, передается история науки исторической в России. Само сочинение состоит из текста летописи, разделенного на мелкие отрывки -- сегменты -- и комментарий к ним. В издании текста Шлецер поставил себе задачей восстановить первоначальный текст. Но так как до нас не дошло ни подлинника, ни списка, близкого по времени к подлиннику, то цель эта могла быть достигнута только сличением имеющихся под руками списков. С такого сличения и начал Шлецер, принимая мелкие отступления за варианты, необходимо встречающиеся в рукописях, и отделяя всякие встречающиеся в одном или нескольких списках известия, считая их в большинстве случаев за выдумки книжников. Вопрос о различных редакциях, имевших сверх общего источника, весьма вероятно, и свои отдельные, был еще не поднят. За сличенным текстом Шлецер помещает свой, очищенный. Мысль Шлецера легла в основу плана издания "Полного собрания русских летописей"; но уже Бередникову пришлось отказаться от этой мысли. Вместо одного текста он признал три: древний, средний, новый. В настоящее время -- в издании Лаврентьевского и Ипатьевского списков -- археографическая комиссия два раза издала древний текст по двум редакциям и поступила очень хорошо. То, что Шлецер считал прибавками и даже глупыми баснями, теперь подвергается всесторонним исследованиям и оказывается важным источником, если не для былевой, то для бытовой истории. В комментариях своих Шлецер показал большую ученость: он принял во внимание известные ему памятники соседних с Россией народов и тем много способствовал расширению знаний. С этой стороны его "Нестор" действительно служит хорошей школой. Но рядом с этим он внес большую смуту в умы: по его представлению, славяне до прихода варягов -- по Шлецеру, скандинавов, то есть немцев -- были похожи на американских дикарей; варяги принесли к ним веру, законы, гражданственность. Странно, что это повторял Погодин. Из этой мысли вышел и Каченовский, утверждавший недостоверность источников первоначальных времен на том основании, что показания их как будто не подходят к такому взгляду. В нем, в этом взгляде, главная причина того, почему так подозрительно многие смотрят на Шлецера. Но пора же понять, что взгляд этот отжил и противоречит не только показаниям правильно понятых источников, но и непререкаемым свидетельствам археологии. Заслуга же Шлецера, как критика, все-таки несомненна и велика.