"У книгъ есть своя судьба", давно уже сказалъ римскій поэтъ. Вѣрность этихъ словъ, какъ нельзя болѣе, подтверждается книгою, о которой мы теперь намѣрены говорить. Россія и Европа" покойнаго Н. Я. Данилевскаго не новость въ русской литературѣ: въ 1869 г. она была напечатана въ мало распространенномъ журналѣ "Заря", а въ 1871 г. явилась въ отдѣльномъ изданіи. Это изданіе напечатано было въ 1.200 экземпляровъ и только недавно распродано вполнѣ. Стало-быть, смѣло можно сказать, что сочиненіе Данилевскаго, котораго въ Австріи зовутъ "апостоломъ славянства", едва извѣстно въ Россіи; къ этому слѣдуетъ еще прибавить, что критики, говорившіе о немъ, съ трогательнымъ единодушіемъ, не смотря на различіе партій, отзывались равно неблагосклонно {За исключеніемъ статьи H. Н. Страхова въ "3арѣ" потомъ перепечатанной въ "Извѣстіяхъ Слав. Благотворит. Общ." и нынѣ въ предисловіи въ новому изданію "Россіи и Европы".}. Стало-быть, для русскихъ литераторовъ (почти безъ исключеній) существуетъ пунктъ, на которомъ они всѣ сходятся. Пунктъ этотъ -- какъ ни страннымъ кажется такой фактъ -- отрицаніе возможности самостоятельной русской или скорѣе всеславянской культуры. Какъ противна русской интеллигенціи мысль о возможности такой культуры, можно убѣдиться `и теперь, и даже не въ статьяхъ обыкновенныхъ журнальныхъ писателей, а въ статьяхъ людей, отъ которыхъ можно было бы ожидать и большей глубины, и большей проницательности.

Причину такого страннаго явленія, не безъ основанія, видятъ въ исторіи Россіи за послѣднія двѣсти лѣтъ. Соловьевъ замѣчаетъ, что со времени Петра мы вступили изъ періода чувства въ періодъ мысли, т. е. отъ цѣльнаго инстниктивнаго творчества перешли къ сомнѣніямъ, повѣркѣ, критикѣ. Сомнѣніе, критика, повѣрка обратились прежде всего на свое, на старое. Очевидно, что за этимъ увлеченіемъ должно было послѣдовать обращеніе той же критики на чужое, переборъ началъ этого чужаго; но этотъ періодъ былъ еще далеко, онъ едва начинается на нашей памяти и не только еще не господствуетъ въ общественномъ сознаніи, но даже выдерживаетъ страшную борьбу. Все это понятно, и такъ и должно было быть. Человѣкъ въ юности увлекается внѣшностью, внѣшностью увлекаются и юные народы. Говоримъ народы, хотя въ данномъ случаѣ увлеченіе касается только общества (т. е. интеллигенціи); но общество представляетъ собою движущуюся часть народа, а остальная часть является хранительницею непочатыхъ силъ. Благо той странѣ, которая имѣетъ у себя такое сокровище, залогъ долгаго будущаго развитія. Такое сокровище выпало и на нашу долю: въ то время, какъ общество наше все болѣе и болѣе проникалось завѣтомъ Ремигія Хлодвигу и стремилось сожигать то, чему поклонялось, и поклоняться тому, что сожигало, народъ крѣпко держался за свою старину. Общество, прислушиваясь къ голосу своихъ передовыхъ людей, употребляло умственныя силы на борьбу съ невѣжествомъ, на изученіе Европы, а народъ все болѣе и болѣе отклонялся отъ него, не сознавая ясно, но чувствуя инстинктивно, что за кажущимся невѣжествомъ кроются настоящія живыя силы. Въ XVIII в. служилое сословіе объединяется названіемъ шляхетства (самое имя показываетъ, съ какой стороны идетъ починъ), измѣненнымъ скоро на старо-русское названіе дворянства. Дворянству этому Екатерина дала важную политическую роль: въ его руки передано было мѣстное самоуправленіе. Освобожденное отъ обязательной службы, одаренное правами, оно въ значительномъ числѣ осталось на мѣстѣ, и явилось мѣстное общество, которое разносило по провинціи то, что прежде собиралось въ столицѣ, ибо дворянство мало по малу становилось просвѣщеннымъ сословіемъ на ряду съ духовенствомъ, съ тою разницею, что духовенство держалось въ основѣ типа славяно-греко-латинской академіи, а дворянство все болѣе и болѣе проникалось просвѣщеніемъ европейскимъ, т. е. въ то время исключительно французскимъ. Шляхетскіе и магнатскіе идеалы, заимствованные изъ Польши, уступили мѣсто французскимъ аристократическимъ, въ особенности тогда, какъ революція выкинула къ намъ массу эмигрантовъ, ставшихъ или образцами, или учителями нашего дворянства. Что было болѣе образованнымъ или почитало себя таковымъ, то проникалось началомъ энциклопедистовъ; обрывки ихъ ученія достигали и до Фонвизинскаго Иванушки. Оплотомъ противъ энциклопедистовъ явилось тоже западное ученіе -- масоновъ. Русское все болѣе и болѣе сосредоточивалось во внѣшней государственности. Мало по малу получала преобладаніе мысль о спасительности европейской цивилизаціи. Карамзинъ усомнился въ своихъ надеждахъ на "вѣкъ просвѣщенія" и, погрузившись въ исторію, вынесъ оттуда драгоцѣнное предчувствіе національныхъ, началъ, но и онъ не обладалъ яснымъ ихъ сознаніемъ."Кругомъ же господствовалъ полный европеизмъ; общехристіанство, идеалы европейскіе: консервативные, либеральные, переводы на русскій языкъ французскихъ кодексовъ, административныя нововведенія на французскій ладъ и т. д. Событія конца 1825 г. показали необходимость стать на національную почву; идутъ попытки въ этомъ родѣ: символомъ ихъ служитъ такъ называемая тоновская архитектура, то -- да не то. Въ ту пору выростаетъ, какъ протестъ противъ неловкихъ попытокъ, уже сознательный европеизмъ -- западничество, которое, примѣшиваясь къ реформамъ послѣдующаго времени, дѣлаетъ не совсѣмъ точными знаменитыя слова адреса, поданнаго Императору Александру И отъ раскольниковъ: "въ новизнахъ твоихъ старина наша слышится", и дѣйствительно, старина далеко неполно и неточно возстала въ этихъ новизнахъ. Русской землѣ предлежала и предлежитъ громадная и трудная задача: сознать основы своего бытія, отдѣливъ ихъ отъ всей своей многовѣковой исторіи, и на нихъ воздвигнуть новое зданіе своей цивилизаціи. Какой выходъ указываетъ нашъ авторъ, скажемъ впослѣдствіи, а теперь "на прежнее возвратимся", по выраженію лѣтописи. Рядомъ съ западниками образовалась новая школа славянофиловъ. Эти приснопамятные дѣятели были первыми носителями настоящаго русскаго сознанія. Ихъ проповѣдь, часто останавливаемая и раздававшаяся, по условіямъ тогдашнимъ, не вполнѣ ясно (прибавимъ, что и сами они росли и мужали), была долго непонятна; ихъ обвиняли въ старовѣрствѣ, т. е. именно въ томъ, чего у нихъ не было. Изъ нихъ никто не думалъ возвращаться къ старинѣ въ томъ видѣ, въ которомъ она существовала; имъ нужно было уяснить основныя начала; но этого не понимала публика, постоянно смѣшивающая основное съ случайнымъ. Несчастное совпаденіе проповѣди славянофиловъ съ господствующимъ настроеніемъ, совпаденіе чисто внѣшнее, препятствовало обществу оцѣнить ихъ начала; къ тому же, были и такіе писатели, которые, подъ видомъ защиты основныхъ русскихъ началъ, защищали существующее. Рядъ недоразумѣній, возбужденныхъ этимъ грустнымъ временемъ, завершился крымской войной. Патріотизмъ государственный былъ возбужденъ; героическая защита Севастополя -- одна изъ лучшихъ страницъ русской исторіи; но смыслъ войны былъ теменъ, чего уже никакъ нельзя сказать о войнѣ 1877--78 г. За Парижскимъ миромъ наступила пора реформъ; славянофилы приняли въ нѣкоторыхъ изъ нихъ живое участіе; но и тогда ихъ ученіе не сдѣлалось господствующимъ, во многомъ и во многомъ отразилось наше европейничаніе. Трудно разбираться въ современной исторіи, трудно безпристрастно относиться къ ея явленіямъ, но нельзя не признать того, что успѣхи народнаго самосознанія все еще не довольно значительны, и насажденное славянофилами еще недостаточно пустило корни. Славянофилы смотрятъ на міръ широко, въ основѣ ихъ воззрѣній лежитъ знакомство съ Европою и критическое отношеніе къ ней; западники продолжаютъ критически относиться только къ явленіямъ русской жизни. Вновь народившееся народничество слишкомъ узко понимаетъ народность, и едва-ли не слѣдуетъ. считать его порожденіемъ западничества, ибо идеалы его новаго ничего не представляютъ. Книга Данилевскаго, представляющая собою систематизацію славянофильскаго воззрѣнія, основанную на широкомъ образованіи и проведенную глубокимъ умомъ,-- должна служить поворотнымъ пунктомъ въ движеніи русскаго самосозванія, когда наконецъ съ нею ближе ознакомятся мыслящіе русскіе люди и рѣшатся изучать ее безъ всякихъ предубѣжденій. Собираясь говорить о ней, мы считаемъ однако нужнымъ сдѣлать еще небольшое предисловіе.

Заслуги славянофиловъ для развитія русскаго самосознанія неоцѣненны, и если пока труды ихъ не принесли всѣхъ желанныхъ плодовъ, то только потому, что мысли ихъ встрѣтили сильное противодѣйствіе и пока еще мало извѣстны; но въ будущемъ надо полагать, дѣло пойдетъ иначе. Славянофилы намѣтили всѣ важнѣйшія основы, на которыхъ должно покоиться зданіе все-славянской цивилизаціи: они развили понятіе о преимуществѣ православія надъ всѣми иными христіанскими исповѣданіями (Хомяковъ, Самаринъ), указали основы русскаго народнаго характера (Б. С. Аксаковъ), указали общность всѣхъ славянскихъ народовъ (Валуевъ, Хомяковъ, Погодинъ, Гильфердингъ), противоположность міровъ романо-германскаго и греко-славянскаго (Вл. Ив. Ламанскій). Мы не говоримъ здѣсь о заслугахъ славистовъ русскихъ и западнославянскихъ, ибо это завело бы насъ слишкомъ далеко. Словомъ, для людей, хотящихъ видѣть, открывается впереди необозримый горизонтъ. Нельзя сказать, чтобы и въ практической жизни не занималась заря будущаго сближенія Славянъ: дѣятельность славянскихъ благотворительныхъ обществъ, какъ она ни стѣснена, отношеніе народа и общества (хотя и съ значительными исключеніями) въ войнѣ сербской и русско-турецкой, возрастающее стремленіе къ изученію русскаго языка у славянъ западныхъ -- все это признаки благопріятные. Для тѣхъ же, кто не видитъ, такъ и хочется повторить евангельскія слова: "отъ смоковницы же научитеся притчѣ: егда уже ваія ея будутъ млада, и листвіе прозябнетъ, вѣдите, яко близь есть жатва". Да, жатва близка, можемъ мы сказать, если, конечно, припомнимъ, что для событій въ народной жизни иная мѣрка времени, чѣмъ для ежегоднаго круговорота природы и для краткой жизни человѣка. Какъ ни далеки мы еще, кажется намъ въ нашемъ нетерпѣніи, отъ осуществленія нашихъ надеждъ, но, оглядываясь назадъ, мы должны сознаться, что сдѣлали значительные шаги въ цѣли. Вспомнимъ, что писалъ о. Раевскій Погодину въ дню его юбилея: "Было время, вы это помните, какъ разъ Ганка, Юнгманъ, Шафарикъ и еще кто-то четвертый (вѣроятно, самъ Погодинъ), собравшись въ одной комнатѣ, разсуждали о судьбѣ Чеховъ, о славянствѣ, и вдругъ разбѣжались отъ страха, какъ бы не провалился надъ ними потолокъ и съ ними не задавилъ бы всего, тогда маленькаго, славянства; теперь, учитель, такого потолка не найдется въ цѣломъ мірѣ, который могъ бы подавить подъ собою все славянство". Будемъ же помнить эти замѣчательныя слова человѣка, прожившаго много лѣтъ въ центрѣ интересовъ западнаго славянства, въ Вѣнѣ, и, слѣдовательно, знавшаго и видѣвшаго все на дѣлѣ. Когда же минутами овладѣетъ нами уныніе, станемъ перечитывать вдохновенныя страницы "Дневника писателя", дабы почерпать у этого великаго художника его глубокую вѣру въ будущность славянства и въ высокое призваніе Россіи.

Что же сдѣлалъ Данилевскій послѣ этихъ разностороннихъ изслѣдованій, направленныхъ въ одной цѣли, послѣ вѣщихъ словъ поэтовъ славянства (Хомяковъ, Тютчевъ), послѣ глубоко прочувствованныхъ и пламенно высказанныхъ надеждъ и ожиданій великаго романиста (Достоевскій), послѣ неустанной борьбы съ врагами славянства и равнодушіемъ русской публики великаго, недавно сошедшаго со сцены, публициста (И. С. Аксаковъ)? Обстоятельный обзоръ "Россіи и Европы" дастъ намъ отвѣтъ на этотъ вопросъ.

"Россія и Европа" поражаетъ читателя, впервые открывшаго ея страницы, необыкновенной стройностью логической, убѣдительностью своихъ доводовъ, полною объективностью изложенія,-- результатомъ постоянныхъ занятій естественными науками, которыя, если поставить ихъ въ надлежащіе предѣлы и не требовать отъ нихъ разрѣшенія вопросовъ, не подлежащихъ ихъ вѣдѣнію, представляютъ превосходную школу для развитія методическаго мышленія. Внесеніе въ нихъ субъективнаго элемента всегда вредно, будетъ ли то фантазія, какъ у многихъ естествоиспытателей, стремящихся сдѣлаться художниками, или матеріалистическія воззрѣнія, извнѣ вносимыя въ изученіе природы, а никакъ не раждающіяся вслѣдствіе изученія, какъ хотѣли бы многіе увѣрить. Такой примѣси былъ чуждъ Данилевскій; оттого въ науку историческую онъ вноситъ методъ я объективность естествознанія, но не оставляетъ ни малѣйшей возможности внести въ нее тѣ скороспѣлые выводы, которые извѣстны подъ именемъ "послѣднихъ словъ науки". Съ суевѣрнымъ поклоненіемъ этимъ послѣднимъ словамъ Данилевскій успѣшно борется въ своемъ "Дарвинизмѣ". Читая далѣе, читатели поражаются массою знаній: экономическихъ, политическихъ, историческихъ; видно, что авторъ не даромъ учился въ заведеніи, дающемъ общее юридическое образованіе, поставившемъ его въ возможность понимать эти вопросы и интересоваться ими. Читателя нашего времени должно поразить то, что авторъ далеко не чуждъ богословскихъ вопросовъ, которые кажутся людямъ поверхностнымъ столь далекими отъ дѣйствительности и, пожалуй, уже совершенно отжившими. Не такими они казались Данилевскому: онъ клалъ ихъ въ основу своей теоріи. Это было не только слѣдствіемъ вліянія Хомякова, но и результатомъ собственныхъ занятій: знакомые съ литературною дѣятельностью Данилевскаго могутъ убѣдиться въ этомъ, припомнивъ его полемику съ Вл. С. Соловьевымъ. Вся эта подготовка была необходима для того, чтобы разносторонне разсмотрѣть вопросы. И такъ, не только великая умственная сила Данилевскаго, но и громадное трудолюбіе продаетъ такую увлекательность, можно даже сказать неотразимость его изслѣдованіямъ, конечно, не для тѣхъ, которые заранѣе рѣшились не принимать его результатовъ.

-----

Цѣль книги Данилевскаго -- доказать возможность, даже необходимость новой славянской культуры. На пути къ рѣшенію этой задачи стоитъ предразсудокъ, который надо побѣдить: въ Европѣ, какъ и у насъ, всѣ увѣрены въ томъ, что культура только одна лишь непрерывно развивающаяся, при чемъ всѣ прежнія культуры являются лишь ничѣмъ инымъ, какъ ступенями этого развитія. Хранилище этой культуры -- Европа, развитіе же ея безконечно, какъ безконечно существованіе самаго человѣчества, которое можетъ быть прекращено только какой-либо катастрофой. Слѣдственно, въ настоящемъ и въ будущемъ культура эта должна обнимать всѣ народы, перестающіе быть варварскими, и для воспріятія ея слѣдуетъ пожертвовать своимъ народнымъ во имя общечеловѣческаго, за которое выдаетъ себя эта культура. Если все предъидущее справедливо, то мы, стремящіеся со времени Петра "тать настоящими европейцами, вѣроятно уже достигли своей цѣли: Европа считаетъ насъ своими, мы принимаемъ участіе во всѣхъ ея радостяхъ и печаляхъ, она съ своей стороны оказываетъ намъ такое же участіе; столкновеніе наше съ тою или другою изъ европейскихъ земель будетъ, стало быть, временнымъ недоразумѣніемъ, междуусобіемъ; отношенія наши съ Европою управляются только закономъ политическаго равновѣсія. Точно-ли однако Европа считаетъ Россію равноправнымъ членомъ? Отвѣтомъ на этотъ вопросъ авторъ начинаетъ свою книгу. (Россія и Европа, стр. 1--19). Разрѣшенія вопроса онъ ищетъ въ фактахъ и останавливается на случаѣ частномъ, но чрезвычайно характеристическомъ: въ 1864 г. Австрія и Пруссія напали безъ особаго права на Данію; Европа позволила имъ овладѣть Шлезвигомъ и Голштиніей. Въ 1854 г. Россія требовала отъ Турціи необходимаго ей протектората надъ православными народами Турціи; результатомъ была Восточная война, въ которой не только правительства возстали противъ насъ, но за нихъ стояло и общественное мнѣніе, скорѣе даже возбуждало ихъ. Россія была совершенно права въ своихъ требованіяхъ, основанныхъ на трактатѣ; но ее обвинили, и она осталась одна безъ друзей. Примѣръ этотъ ясно показываетъ, что Европа не считаетъ Россію своей. Чего "же она боится отъ Россіи? (Стр. 20--53). На это отвѣчаютъ, что Россія -- государство завоевательное. Авторъ тонкимъ анализомъ всѣхъ такъ называемыхъ завоеваній Россіи доказываетъ несправедливость этого ходячаго обвиненія. Къ самомъ дѣлѣ, Россіи нужно было обезпечить себя съ востока и юга отъ набѣговъ кочевниковъ, нужно было пробиться къ морю и получить обладаніе тѣми провинціями, которыя когда-то были въ ея рукахъ; она не могла терпѣть рабства русскихъ и угнетенія ихъ религіи. Таковы большинство изъ такъ называемыхъ завоеваній. Присоединеніе Царства Польскаго совершилось вслѣдствіе желанія Императора Александра I возстановить имя польское. Мы знаемъ, что Александръ едва не отдалъ возстановленной Польшѣ и Литвы. Это-ли завоеванія? Польша не могла существовать въ томъ видѣ, въ которомъ она существовала; лучше-ли было бы для нея попасть въ руки нѣмцевъ? Едва-ли кто-либо изъ поляковъ отвѣтитъ, что лучше. Мы остановились только на нѣсколькихъ примѣрахъ; пусть читатель самъ прочтетъ необыкновенно убѣдительныя страницы Данилевскаго, посвященныя этому вопросу, и сознаетъ, до какой степени онъ правъ. Обвиняютъ Россію еще въ томъ, что она является врагомъ всякаго либеральнаго развитія. Данилевскій ясно указываетъ, что это только предлогъ, ибо, когда Россія при Царѣ-Освободителѣ приступила къ преобразованіямъ, совершила освобожденіе крестьянъ, самую трудную, какъ казалось, но самую существенную и либеральную реформу, то Европа отнеслась къ ней не болѣе снисходительно: ноты 1863 г.-- не столько выраженіе сочувствія къ Польшѣ, сколько признакъ желанія воспользоваться затруднительными обстоятельствами Россіи, которыя еще преувеличивались надеждами на внутреннія затрудненія. Данилевскій убѣжденъ въ томъ, что Европа не знаетъ насъ потому, что не хочетъ знать. Дѣйствительно, мы видимъ, что люди, имѣющіе претензію знать Россію и даже заявившіе нѣкоторыя доказательства этого знанія, вдругъ становятся на сторону враговъ Россіи. Очевидно, Европа насъ своими не считаетъ.

Если Европа насъ не признаетъ, и мы -- не Европа, то что же такое Европа? (Стр. 54--71). Прежде всего это терминъ географическій. Авторъ нашъ блистательно доказываетъ всю условность этого термина, доставшагося новому міру въ наслѣдіе отъ древности, обозначавшей именемъ трехъ странъ свѣта три берега Средиземнаго моря, бывшіе поприщемъ греческой и римской цивилизаціи. Не имѣя опредѣленныхъ границъ съ востока, не представляя цѣльнаго типа въ смыслѣ физическихъ особенностей, Европа въ этомъ смыслѣ не можетъ считаться отдѣльнымъ цѣлымъ. Болѣе существенное значеніе имѣетъ это слово въ смыслѣ культурно-историческомъ. Въ этомъ смыслѣ Европа обнимаетъ собою народы романо-германскіе, которые издавна живутъ одною общею жизнью, имѣютъ общія преданія, получили общее воспитаніе историческое и религіозное, вмѣстѣ пережили феодальный строй, вмѣстѣ несли иго католицизма (ибо самъ протестантизмъ мыслимъ только какъ отрицаніе католицизма), вмѣстѣ создавали современную матеріальную цивилизацію; событія политическія, культурныя пріобрѣтенія каждаго изъ народовъ этого цѣлаго отзываются положительно или отрицательно въ жизни другихъ народовъ, къ нему принадлежащихъ. Россія не переживала съ Европою ея исторіи; но, можетъ быть, цивилизацію можно привить, можетъ быть, Россія стала Европою по усыновленію? Европа не желаетъ считать Россію своей, отводитъ ей роль цивилизатора Средней Азіи и пуще всего боится, чтобы она не перебила у Европы тѣхъ странъ, которыя послѣдняя считаетъ поприщемъ своей дѣятельности. Бывали такія столкновенія и между европейскими народами, но каждый изъ нихъ находилъ себѣ сторонниковъ и союзниковъ; мы же находимъ себѣ союзниковъ въ Европѣ только тогда, когда вступаемся за чуждые намъ интересы" Слѣдственно, усыновленія не послѣдовало. Чтобы стать европейцами, намъ предлагаютъ (такова была мысль Чаадаева) отречься отъ всей прошлой нашей жизни, отъ всѣхъ народныхъ началъ. Таково мнѣніе нашихъ западниковъ. Далѣе мы увидимъ, какъ авторъ блистательно доказываетъ невозможность прививки цивилизаціи, а теперь скажемъ, что, правильно отрицая невозможность отреченія отъ своей народности, онъ находитъ еще болѣе несостоятельнымъ такъ-называемый политическій патріотизмъ, который многими у насъ принимается; ибо политическій патріотизмъ защищаетъ только внѣшнее государственное единство а признаетъ единую культуру. Во имя политическаго патріотизма мы -- по справедливому замѣчанію автора -- не можемъ требовать преобладанія русской народности на нашихъ окраинахъ, не можемъ напр., препятствовать онѣмеченію эстовъ и латышей и ополяченію бѣлоруссовъ. "Политическій патріотизмъ -- говоритъ авторъ -- возможенъ для Франціи, Англіи, Италіи, но невозможенъ для Россіи, потому что Россія и эти страны -- единицы не одинаковаго порядка. Онѣ суть только политическія единицы, составляющія части другой высшей культурно-исторической единицы -- Европы, въ которой Россія не принадлежитъ по многимъ причинамъ". Да и сама Европа не желаетъ насъ считать своими.

Правда ли, однако, что цивилизація европейская, какъ твердо вѣритъ сама Европа и какъ хотятъ увѣрить насъ, тождественна съ общечеловѣческой цивилизаціей? Отвѣтъ на этотъ вопросъ принадлежитъ къ числу самыхъ блестящихъ страницъ книги Данилевскаго. (Стр. 72--94).

Рѣзкія противоположности -- вотъ наиболѣе наглядный способъ дѣлать понятными для всѣхъ общіе выводы. Такъ и въ занимающемъ насъ вопросѣ, понятіе прогресса выясняется противопоставленіемъ ему понятія застоя; первый олицетворяется въ Европѣ, второй въ Азіи. Въ отвѣтъ на такой легкій способъ рѣшать затруднительные вопросы авторъ указываетъ на примѣръ Китая" приводимый обыкновенно какъ образецъ полнаго застоя. Настоящему состоянію Китая предшествовала обширная исторія, создавшая своеобразную цивилизацію, плоды которой видны я до сихъ поръ: въ китайскомъ земледѣліи, въ многихъ отрасляхъ промышленности, въ своеобразной этикѣ и т. д. Китай склонился въ упадку по естественному закону, осуждающему все живое на старость и смерть. Также старилась и влачила свое существованіе Византія послѣ своего великаго подвига -- утвержденія православной догматики. Такимъ образомъ, и прогрессъ не сосредоточивается въ Европѣ, и застой не олицетворяется Азіей. Способность народовъ къ развитію опредѣляется разными условіями, о которыхъ рѣчь будетъ ниже. Главную причину образованія невѣрнаго пониманія, что такое прогрессъ, авторъ справедливо видитъ въ томъ, что до сихъ поръ въ исторіи господствуетъ искусственная система, а не естественная. Ему, какъ естествоиспытателю, ясно, что искусственная система является прежде естественной, является вслѣдствіе потребности нашего ума такъ или иначе распредѣлить накопившіяся знанія, ибо, безъ распредѣленія, знанія не могутъ держаться въ памяти. Такимъ образомъ, искусственная система есть твореніе нашего ума, естественная -- плодъ продолжительныхъ наблюденій надъ фактами. Въ основу первой кладется какой-нибудь случайный признакъ, въ основу второй -- существенный. Требованія естественной системы авторъ опредѣляетъ такъ: "1) Принципъ дѣленія долженъ обнимать собою всю сферу дѣлимаго, входя въ нее какъ наисущественнѣйшій признавъ. 2) Всѣ предметы, всѣ явленія одной группы должны имѣть между собою большую степень сродства, чѣмъ съ явленіями или предметами, отнесенными къ другой группѣ. 3) Группы должны быть однородны, т. е., степень сродства, соединяющая ихъ членовъ, должна быть одинакова въ одноименныхъ группахъ".