Будущее единеніе славянъ пугаетъ многихъ еще съ той стороны, не будетъ-ли это всемірнымъ владычествомъ; но 1) въ славянскомъ союзѣ получаютъ значеніе всѣ славяне, и 2) соединенныя силы Европы особенно въ первое время все же были бы значительнѣе силъ славянства. Напротивъ, славянскій союзъ можетъ послужить оплотомъ противъ грозящаго преобладанія европейской цивилизаціи. Въ Европѣ, съ объединеніемъ Италіи и Германіи, государства въ настоящее время распредѣляются болѣе или менѣе по народностямъ. Такимъ образомъ, взамѣнъ государственнаго равновѣсія устанавливается въ средѣ этого культурнаго типа равновѣсіе естественное; стремленіе одного государства къ преобладанію теперь будетъ встрѣчать болѣе существенныя препятствія, чѣмъ прежде, хотя и прежде, какъ остроумно показываетъ авторъ, равновѣсіе вездѣ возстановлялось. Въ такіе промежутки междоусобныхъ войнъ, Европа обращала обыкновенно свои дѣйствія на страны внѣ-европейскія (къ которымъ, что бы мы ни говорили, принадлежитъ и Россія) {Авторъ допускаетъ, впрочемъ, что временное осуществленіе гегемоническихъ плановъ тоже вызывало иногда дѣйствіе Европы на страны внѣ-Европейскія, съ условіемъ, что гегемонія была довольно продолжительна для возстановленія истощенныхъ силъ.}, слѣдственно, тоже будетъ и теперь, если не установится міровое равновѣсіе; а оно можетъ установиться лишь съ образованіемъ Славянскаго союза. Тогда Европа раздѣлитъ свое міровое владычество съ Россіею и Америкой, и міръ избѣжитъ самой большой опасности -- установленія единой культуры, которая нарушила бы міровой законъ -- разнообразія въ единствѣ.

Говорятъ еще, что славяне не готовы къ единенію, что они не могутъ оставить своихъ племенныхъ раздоровъ. Но только приступивъ въ борьбѣ, они поймутъ необходимость сближенія; тогда они примутъ общій дипломатическій языкъ -- русскій, тогда въ общей продолжительной борьбѣ они ближе сойдутся другъ съ другомъ; а то, именно разрозненность ихъ и отсутствіе между ними такого племени, которое они считали бы высшимъ авторитетомъ -- открываетъ широкое поле дѣйствію на нихъ. И такъ, борьба неизбѣжна, тѣмъ болѣе, что Восточный вопросъ настоятельно требуетъ разрѣшенія. Переходимъ съ авторомъ къ изученію условій этой борьбы. (Стр. 474--512). Авторъ справедливо отстраняетъ всѣ статистическія соображенія, которыя столько же рановременны, сколько могутъ оказаться даже и своевременно ошибочными, и останавливается на нравственныхъ условіяхъ дѣла. Прежде всего его вниманіе обращено на одно нравственное условіе, на то, что онъ называетъ закономъ "сохраненія силы": не разъ повторялось въ исторіи, что еще въ этнографическій періодъ одна часть племени, близко соприкасаясь съ сосѣдними племенами, подъ воздѣйствіемъ ихъ цивилизуется, но эта цивилизація, менѣе прочна, ибо болѣе или менѣе преждевременна. Между тѣмъ, другая часть, скрываясь въ лѣсахъ, горахъ и т. п., собираетъ свои силы и позднѣе выступаетъ на поприще. Такъ единство Испаніи создается изъ Астуріи, единство Германіи изъ Пруссіи, единство Италіи изъ Піемонта. Таково же отношеніе великорусскаго племени къ малорусскому и Россіи ко всему славянству. Указавъ на этотъ общій законъ, чрезвычайно для Россіи выгодный, авторъ обращается къ политическимъ союзамъ, которыя могла бы заключить Россія; но здѣсь мы за нимъ не послѣдуемъ, потому что сображенія, составленныя еще до низложенія Наполеона III, теперь могутъ оказаться далеко не точными; выпишемъ только замѣчательныя слова гр. Ростопчина изъ донесенія, подданаго имъ Императору Павлу I. Ростопчинъ говоритъ: "одна лишь выгода изъ сего (изъ войны 1799 г.) произошла та, что сею войной разорвались почти всѣ союзы Россіи съ другими землями. Ваше Императорское Величество давно уже со мною согласны, что Россія съ прочими державами не должна имѣть иныхъ связей, кромѣ торговыхъ. Перемѣняющіяся столь часто обстоятельства могутъ рождать и новыя сношенія, и новыя связи, но все сіе можетъ быть случайно, временно". Слова эти, при которыхъ императоръ написалъ: "святая истина", Данилевскій считаетъ правиломъ, отъ котораго наша политика не должна отступать. Онъ справедливо думаетъ, что разъединеніе европейскихъ народовъ полезнѣе для насъ ихъ союза: настоящія стремленія Франціи къ сближенію съ Россіею служатъ лучшимъ подтвержденіемъ этого мнѣнія. Отъ внѣшнихъ условій, которыя могутъ быть благопріятны для успѣховъ Россіи, авторъ обращается къ болѣе надежнымъ внутреннимъ условіямъ, передъ которыми ничтожны всѣ внѣшнія условія успѣха. Хотя и со внѣшней стороны мы достигли въ отношеніи военномъ многихъ успѣховъ со времени крымской войны, но авторъ справедливо видитъ главный залогъ побѣды въ нравственныхъ свойствахъ народа, нынѣ освобожденнаго отъ рабства. Если народъ этотъ оказалъ такія чудеса мужества въ 1812 г., что же должно быть теперь? Въ основѣ!русскаго характера лежитъ полное довѣріе, безграничная преданность верховной власти. Что же можно сдѣлать съ такимъ народомъ? Но этого еще мало: стойкость русскаго солдата извѣстна; съ нимъ полководецъ не всегда первостепенный (Петръ, впрочемъ, замѣчателенъ и какъ стратегъ,-- такъ смотритъ на него Г. А. Лееръ, лучшій знатокъ военной исторіи) побѣждалъ Карла XII, Фридриха II, Наполеона I; русскія арміи никогда не слагали оружія массами: ни Меца, ни Седана нѣтъ въ новой русской исторіи. Извѣстно, какъ грустно смотрѣлъ Фридрихъ на свою побѣду при Цорндорфѣ; русскіе переходили и Альпы и Балканы. Нужно-ли говорить о томъ, что не деньгами дается побѣда въ національной борьбѣ? У насъ, кажется, нужно, и Данилевскій указываетъ на то, что Франція въ 1793 г. побѣдила не банкирскими операціями, что наше торжество въ 1812 г. не условливалось никакими займами. Когда Россія встанетъ серіозно на борьбу, славяне непремѣнно откликнутся. Этого факта мы не хотимъ видѣть лишь потому, что слишкомъ много обращаемъ вниманіе на интеллигенцію славянскихъ народовъ, но большой части состоящую изъ людей полуобразованныхъ. Высокіе умы въ славянствѣ иначе смотрятъ на это дѣло, иначе смотритъ и народъ, традиціонно вѣрующій въ "Бѣлаго Царя".

Въ заключеніе своей книги авторъ пытается гадательно опредѣлить характеръ будущей общеславянской культуры. (Стр. 513--555). Культурная дѣятельность представляется въ четырехъ отношеніяхъ: религіозная, собственно-культурная (научная, художественная, техническая), политическая и общественно-экономическая. Въ первоначальныхъ культурахъ (китайская, египетская, индѣйская) всѣ эти дѣятельности еще смѣшаны. Еврейская культура -- исключительно религіозная, греческая -- собственно культурная, но преимуществу эстетическая, римская -- главнымъ образомъ политическая; новая Европа представляетъ двѣ основы культуры: политическую и собственно культурную, научную и техническую). Славянская культура, по мнѣнію автора, должна соединить всѣ четыре основы: религіозность русскаго народа не подлежитъ сомнѣнію; сила политическаго творчества сказалась въ его исторіи; способность славянъ къ искусству уже проявилась; въ наукѣ мы видимъ не только задатки (не надо забывать, что въ числѣ величайшихъ геніевъ науки есть и"славянинъ Коперникъ). Въ экономическомъ отношеніи -- русское надѣленіе крестьянъ землею -- эпоха во всемірной исторіи. Таковы вкратцѣ выводы Данилевскаго; желающіе ближе познакомиться съ ними обратятся къ книгѣ его.

-----

Читатели, конечно, не посѣтуютъ на насъ за подробное изложеніе содержанія замѣчательнѣйшей изъ всѣхъ русскихъ книгъ послѣдняго времени, а можетъ быть даже и не одного послѣдняго. Книга эта едва-ли извѣстна большинству публики и едва-ли многими изучена основательно; а между тѣмъ, она принадлежитъ къ числу книгъ, оставляющихъ послѣ себя очень мало, если прочесть ихъ слегка, какъ мы привыкли читать журнальныя статьи. Книгу эту знаютъ только тѣ, кто читалъ ее согласно съ совѣтомъ Горація: manu versate diurna, versate nocturnaque. Каждое перечитываніе ея открываетъ въ ней новыя стороны. По самому своему изложенію, "Россія и Европа" не можетъ быть легкимъ чтеніемъ; многосторонняя ученость автора постоянно внушаетъ ему эпизодическія разсужденія, аналогіи, и, несмотря на строго-логическую послѣдовательность мыслей, такая особенность изложенія ставитъ читателя въ затрудненіе. Особенность терминологіи, которую мы старались удержать въ своемъ наложеніи, тоже является для многихъ препятствіемъ. Наконецъ, занятый своей мыслью, подавляемый богатствомъ соображеній, плодомъ геніальности его ума, массою фактовъ изъ разныхъ областей знанія, авторъ болѣе думалъ о логичномъ согласованіи соображеній съ фактами и между собою, чѣмъ объ удобствѣ читателя. Въ высокихъ, рѣдкихъ во всемірной литературѣ качествахъ книги Данилевскаго тонутъ мелкія неудобства ея изученія. Можетъ быть, относительно пользы для изучающаго, эти неудобства должны обратиться въ удобства: книга требуетъ полнаго вниманія, требуетъ такого читателя, о которомъ мечталъ Гёте, читателя способнаго забыть себя, и автора, и весь міръ, и жить только въ книгѣ, по крайней мѣрѣ на время ея изученія.

Самое существенное достоинство книги -- установленіе теоріи культурно-историческихъ типовъ. Зародышъ этой теоріи -- въ давнемъ мнѣніи о томъ, что народы, какъ и люди, мужаютъ, старѣются и умираютъ; мнѣніе это отразилось въ знаменитыхъ corsi е ricorsi Вико. H. Н. Страховъ въ предисловіи отъ издателя говоритъ, что у нѣмецкаго историка Рюккерта есть указаніе на эту теорію; можно пожалуй сказать, что мнѣніе Фриммана объ отдѣльности исторіи востока отъ исторіи классическихъ народовъ, которую онъ связываетъ съ исторіею западной Европы, не далеко отъ мнѣнія Данилевскаго. Какъ бы то ни было, нигдѣ еще доселѣ теоріи эти не развиты такъ полно, обстоятельно и широко, какъ въ книгѣ, насъ занимающей. Можно, конечно, найти тотъ или другой типы недостаточно отдѣльными, можно отыскать другія грани между типами, можно, пожалуй, прибавить или убавить ихъ число (выдѣлить, напр., цивилизацію финикійскую); но едва-ли можно поколебать общее основаніе, едва-ли можно доказать, что прогрессъ совершается не тѣмъ путемъ, который указалъ Данилевскій, едвали можно будетъ опровергнуть тотъ установленный имъ фактъ, что культурные типы развиваютъ каждый свою сторону человѣческаго духа, что развиваемая каждымъ такимъ типомъ сторона отражается даже въ такихъ сторонахъ дѣятельности, которыя общи нѣсколькимъ типамъ. Законъ разнообразія въ единствѣ, общій законъ природы блистательно примѣненъ въ исторіи, и H. Н. Страховъ вполнѣ правъ, когда въ своей характеристикѣ книги Данилевскаго указываетъ на то, что высшая ея заслуга -- внесеніе въ исторію естественной системы, а естественная система только одна, потому что двухъ истинъ быть не можетъ.

Пусть же тѣ, кто изучаетъ науки общественныя, глубже и глубже вникаютъ въ книгу Данилевскаго, пусть плодотворныя мысли, имъ собранныя въ одно цѣлое, послужатъ основаніемъ самостоятельнаго развитія нашей науки, которой до сихъ поръ недоставало такого центральнаго взгляда. Самъ Данилевскій показалъ, что и въ другихъ сферахъ мысль его плодотворна: и въ естествознаніи онъ борется съ тою же теоріею прогресса, которую въ сферѣ наукъ общественныхъ опровергаетъ онъ въ "Россіи и Европѣ". Пусть и "Дарвинизмъ" его оплодотворяетъ самостоятельными мыслями наше естествознаніе.

Книга Данилевскаго важна не только для русской науки, но и для русскаго общества: мы такъ привыкли къ самоуниженію, самобичеванію, что каждый твердый голосъ, защищающій русское начало, кажется намъ какой-то непозволительной ересью. Пора же намъ сознать, что какъ бы мы ни стремились представить русскій народъ меньшимъ, чѣмъ онъ есть въ дѣйствительности, намъ это никогда не удастся. Книга Данилевскаго должна бодрить насъ, она должна служить оправданіемъ того, что нѣкогда Аполлонъ Григорьевъ приписывалъ русскому народу:

И видитъ онъ орлинымъ окомъ

Въ своемъ грядущемъ недалекомъ