*** Существует в рукописи, подаренной А.И.Артемьевым Публичной Библиотеке. Рукопись эта, к сожалению, не совсем полная, писана іn-4?, заключает в себе 176 листов; писана она до 1767 года, ибо к этому году относится имеющаяся на ней приписка одного саратовца о рождении у него сына. Хотя имени Татищева на ней нет, но принадлежность ему несомненна как по общности заглавия с сочинением, упоминаемым в "Духовной", так и по внутренним признакам: так, в "Разговоре" упоминается разговор автора перед отъездом в Швецию с Блументростом и Петром, тот же самый разговор сообщает Татищев в письме к Шумахеру (П.П. Пекарского "История Академии" I, XIII); в "Разговоре" автор упоминает о своей истории, говорит, как очевидец, о разных инородцах. Замечательно сходство многих мест "Разговора" с другими сочинениями Татищева: так, историю просвещения он разделяет на три периода: до изобретения азбуки, до Рождества Христова и до изобретения книгопечатания ("История" I, XXVII, "Разговор", волр. 36) и т.д Следственно, в принадлежности "Разговора" Татищеву не может быть никакого сомнения.
______________________
"Духовная" Татищева принадлежит к обширному разряду сочинений, любимому в средневековых литературах, типичным представителем которого служит известный "Домострой". Еще недавно велся у нас спор о том, что такое "Домострой" -- произведение ли одного лица, или выражение целого общественного строя, целостного взгляда на жизнь и житейские отношения? В настоящее время подобный спор становится невозможным, ибо уже известны более старые списки и указаны точки соприкосновения нашего "Домостроя" с домостроями других литератур. Произведения этого рода, по большей части, имеют одну общую форму: отец сообщает сыну плоды своего житейского опыта и указывает ему, как он должен жить. Конечно, очень часто это только удобная форма, ибо автор, предлагая советы на разные случаи, имеет в виду не одного только сына. Так, например, Татищев в своей "Духовной" пишет о тех книгах, по которым начинается учение, а между тем сын его уже был тогда взрослый: мы видели его действующим во время оренбургской экспедиции. Таким образом, книга подобного содержания назначалась для более широкого распространения; она не была писана исключительно только для близких людей, и, действительно, мы знаем, что такие книги охотно читались, распространяясь в рукописях. Вспомним, что мы имеем довольно много списков "Домостроя", да и сама "Духовная" Татищева известна до сих пор в рукописях. Но между домостроями средневековыми и домостроями XVIII в. есть одна существенная разница: люди средневековые являются, по большей части, крепкими стоятелями за обычай; в XVIII веке обычай пошатнулся, поколебался; является личное рассуждение, личный характер, личное образование, тогда как прежде на всем лежала печать общего для всех людей порядочных и чинных образования. От первой половины XVIII в. дошли до нас два сочинения этого рода, сравнение между которыми может быть очень любопытно. В первые годы XVIII в. (после 1710 года) грамотный, довольно начитанный крестьянин, истый великоросс по уму и сметливости, сочувствующий делу реформы с практической ее стороны, написал наставление сыну, в котором вполне высказалось то, насколько новые понятия, вносимые реформами, могли привиться к людям просто грамотным и начетчикам в литературе допетровской, -- мы говорим о Посошкове и его "Отеческом завещании"*. В 1740 году Татищев, один из наиболее образованных людей русских XVIII в., бывший в постоянных сношениях с лучшими по образованию людьми, член "ученой дружины", стоявший если не на самом верху административной лестницы, то вблизи этого верха, пишет свою "Духовную". В чем же сходились и в чем разнились эти два человека? Попробуем ответить на этот вопрос указанием на то, как оба они смотрят на одни и те же предметы.
______________________
* Издано А.Н. Поповым в 1873 году.
______________________
Обе книги написаны в религиозном настроении; но в религиозном чувстве авторов есть значительная разница. Татищев между современниками слыл за вольнодумца: таково было мнение Гануэя; сохранился даже рассказ о том, что Петр раз побил Татищева за то, что он "говорил слишком вольно о предметах церковных, относя оные к вымыслам корыстолюбивого духовенства; при чем касался он в ироническом тоне и некоторых мест св. писания"*. Мы видели, что "История" его заподозрена была в неправославии; наконец, знаем, что Феофан написал толкование на книгу "Песня песней", побуждаемый к тому сомнениями Татищева в ее каноничности; но тот же Феофан прибавляет, что Татищев усердно просил его написать обещанное объяснение этой книги**. Сам Татищев подобное воззрение на свои верования объясняет таким образом: "Я хотя о Боге и правости Божественного закона никогда сомнения не имел, ниже о том с кем в разговор или прения вступал; но потому, что я некогда об убытках законами человеческими в тягость положенных говаривал, от несмысленных и безрассудных, неведущих Божьего закона и токмо человеческие уставы противо заповедания Христова чтущих, не токмо за еретика, но за безбожника почитан и немало невинного поношения и бед претерпел"***. Едва ли это не самое лучшее объяснение так называемого вольнодумства Татищева, ибо во всех его сочинениях едва ли можно найти пример сомнения в истинах христианства, а постоянные его ссылки на различные книги священного писания свидетельствуют о близком его знакомстве с библией. Конечно, он сам говорит, что человек в старости, или под влиянием горя и болезней, получает более религиозное настроение, чем в молодости, когда не думает о религии****; но из этого общего факта, и притом отмеченного в духе покаяния, нельзя выводить того, чтобы Татищев только в эпоху составления духовной обратился к религии. Совершенно напротив: мы видим, что и в "Разговоре о пользе наук", писанном за семь лет до "Духовной", и после на писания "Духовной", в "Истории" и в личных разговорах Татищев отделял религию от суеверия и постоянно неблагосклонно относился к духовенству, в чем -- как и во многом другом -- он оставался верным учеником Петра Великого, не любившим "больших бород, которые ныне по тунеядству своему не в авантаже обретаются". И Петр, и Татищев в борьбе с суеверием заходили иногда далеко: таково свойство всякой борьбы; но ни Петр, ни Татищев не были тем, что можно было бы назвать вольнодумцами*****. Проникнутые глубоким и крепким чувством религиозным, первые страницы "Духовной" говорят, кажется, ясно сами за себя, и им не противоречит ничто в дальнейшей умственной деятельности Татищева. Как в "Разговоре" 1733 года, так и в "Духовной" 1740 года он равно требует изучения закона Божия от частного и общественного воспитания. Требуя от сына, чтобы он от юности до старости поучался в вере и прилежал познать волю Творца, "зане оное просветит ум твой, наставит тя на путь правый, есть единый свет стезям нашим и премудрость дрожайшая паче злата и серебра и камения драгоценна", Татищев указывает сыну на необходимость изучать священное писание, творения св. отцов, "между которыми у меня Златоустого первое место имеют"; сверх того, советует читать феофаново "Истолкование десяти заповедей и блаженств"****** и "Юности честное зерцало"7*. Эта последняя книга, которую Татищев рекомендует как лучшее нравоучение, заключает в себе, рядом с наставлениями нравственными, и правила общежития, доходящие иногда до наивных подробностей (о том, как сморкаться, кашлять и т.п.), и свидетельствует о том, чему в XVIII в. нужно было учить не в одной России, ибо книга несомненно переведена с немецкого, хотя подлинника и не найдено. После изучения книг православных Татищев советует сыну читать книги иноверные. "Если ты подлинно их оснований и толков не знаешь, -- говорил он, -- то легко обмануться можешь, а особливо от папистов, яко весьма в том коварных". Указывая сыну на необходимость изучать чужие верования, Татищев, тем не менее, предписывает ему никогда не менять веры, хотя бы "некоторые погрешности и неисправности или излишнее в своей церкви быть возмнил, ибо никто без нарушения чести того учинить не может". Опасением, чтобы сын не переменил веры, увлекшись поверхностным сомнением, объясняется и совет Татищева сыну читать прологи и жития святых только после тщательного изучения священного писания: "в них многие истории в истине бытия кажется оскудевают и нерассудным соблазны к сомнительству о всех в них положенных подать могут". "Однако ж, -- заключает Татищев, -- тем не огорчевайся, но разумевай, что все оное к благоуханному наставлению предписано, и тщися подражати делам их благим".
______________________
* Голиков "Дополн. к Деяниям", XVII, 354; тоже говорит и Шлецер ("Сборн. П. отд. Ак. Н.". XIII).
** И.В. Чистовича: "Феофан Прокопович", 614.