Начало развития просвещения есть изобретение азбуки, и потому беседа логически переходит к этому вопросу. Первыми письменами были иероглифы египетские; "равно же тому и в Сибири на некоторых каменных горах неведомою краскою написанные и высеченные начертания людей, зверей, птиц видимы"; в Китае употребляются знаки, которыми обозначают "некую вещь или речение". Буквы первые сирийские, о месте изобретения которых историки спорят. В Европе первые алфавиты греческий и латинский; у славян два: иеронимов (его же русские Герасим именуют), изобретенный в 383 году, то есть глаголица, которую он, стало быть, приписывает св. Иерониму, и кириловский. Признавая в кириловском алфавите некоторые буквы лишними, он полагает, "что не достает двух нужных букв, яко латинского h и Т, без которых мы не только иноязычных, но и собственных многих слов правильно, по изречению, написать не можем". Кроме этих алфавитов были еще другие: этрусский, рунический, готический и пермский. На вопрос: были ли в России письмена до Владимира Великого, автор отвечает, что, вероятно, были рунические или готические; но теперь мы их не знаем, хотя, может быть, что-нибудь и найдется в книгохранилищах.

Необходимость изучать чужие языки сильно смущает совесть людей старорусского образования, и потому Татищев влагает своему собеседнику в уста такое замечание: "из письма святого видим, что Бог по столпотворению разделил языки и дал каждому роду так полный и совершенный язык, что они каждый своим все могли изображать и разуметь, и -- если так верю -- то ни своего, ни чужого более, как от Бога определено, учиться не потребно". На это он отвечает: "Если бы мы не больше хотели знать, как те предки наши, и не более бы в том нужды видели, то правда, что по тогдашнему их состоянию так казалось им и подлинно могло быть довольно, но потом видим, что те языки не долго в своей силе пребывали и стали умножаться, как то из одного языка многие произошли и от повреждения своих языков одного отродья люди один другого разуметь не стали". На вопрос: сколько языков и какие были при столпотворении и какие языки происходят от них, Татищев отвечает, что это неизвестно; но достоверно, что многие языки произошли от одного и что люди одного происхождения приняли по обстоятельствам язык другого. В пример приводятся языки славянские, которые "так далеко друг от друга разделились, что один другого без довольного учения или долговременной привычки разуметь не может". Отсюда выходит ясный вопрос: "Каким случаем сие разделение и разность в языках учинилась"? В ответ Татищев указывает пять способов, которыми произошло это разделение: 1) "когда они которым народом овладели*; 2) если ими кто силою или иным случаем обладал**; 3) по соседству и обхождению с другими народы;*** 4) собственно от неразумия пользы или вреда, паче же от незнания грамматических правил;**** 5) нуждою ко умножению: каковых имен прежде не имел язык умножают"*****. Все эти замечания не могут, однако, победить староверских сомнений, и вот снова является вопрос: нужно ли учиться языкам, а в особенности латинскому, когда многие благочестивые люди считают изучение языков противным писанию, где сказано: "смесишася во языцех и наковыша делом их" (пс. 195), да и у нас при патриархе Иосифе и Никоне жгли латинские книги? В ответ Татищев показывает, что языки здесь значат языческие народы, что изучение языков не только не запрещено, но еще апостолам ниспослан дар языков, что отцы церкви учились чужим языкам (Иероним, Ефрем Сирин). "Что же Иосиф, Никон и другие патриархи о том учинили, то можно сказать, что первый от самой нерассудности, а другой от коварства, по примеру папскому, властолюбием победяся, прилежал народ, а паче шляхетство, в неведении содержать". В противность этим примерам Татищев приводит примеры пастырей церкви и царей, заводивших училища. Что же касается до латинского языка, то нерасположение к нему в древней Руси он объясняет тем, что язык этот служил орудием папской пропаганды******. Если изучение языков и не грех, то нужно ли оно, в особенности шляхетству, "ибо если посмотрим на древние времена, то видим, что у нас язык и наук не знали, да как в сенате, так и воинстве и везде во употреблении людей мужественных, благоразумных и прилежных гораздо более было, чем ныне". Таково новое возражение, которое предвидит Татищев и так отвечает на него: "Сей ваш вопрос равен тому, что вы о древних святых думали, который бы ответ и сие решить доволен, однакож еще обстоятельнее скажу. Что шляхтичу языки надобны, то я вам довольно выше сказал, еже всякому шляхтичу надобно думать какой-либо знатный чин достать и потом или самому для услуги государственной в чужие края ехать, или в России с иноязычными обхождение иметь, и тако ему необходимо нужно другой европской язык знать. Что же числа людей в сенате, или, по-тогдашнему, в палате, в разных приказах, губерниях и городах гражданских, яко и воинских, правителей было не мало, оное правда; токмо сколько между оных иногда достойных того звания было, то тебе русские истории обстоятельнее покажут, нежели я сказать хочу, а особливо прочитай походы казанские и действа от вельмож русских от времени царя Федора Ивановича, которое, чаю, не без ужаса и слез прочитаешь и познаешь, сколько от недостатка наук и скудости в рассудке от их порядков беды и разорения государству учинилось. Большая же к тому причина была фамильная спесь". Искоренить ее хотели все государи, но удалось только Петру, который "добрый порядок в правлении и воинстве учредил, и тем себе и отечеству пользу и славу приобрел; да через что же иное, как через познание состояния и порядков других государств, для которого так многое число шляхетства в разные государства для обучения посылано, в России многие школы заведены и знатные иноземцы в службу приняты были". Мы уже знаем, что Татищев желал изучения не только европейских, но и наших инородческих языков. Для этой цели он предполагал учить: татарскому -- в Казани, Тобольске, Астрахани и Оренбурге; финским -- в Архангельске, Казани и Петербурге; калмыцкому -- в Астрахани; сибирским -- в Иркутске, Нерчинске, Якутске и Охотске. Мысль учиться этим языкам совершенная новость и, естественно, вызывает недоумение в практичном человеке: "дел посольских до них не касается; губернаторы же и воеводы везде переводчиков и толмачей довольно имеют и без нужды дела надлежащие исправляют". Ответ Татищева, как человека близко знакомого с тогдашним состоянием наших азиатских окраин, в высшей степени любопытен. Он говорит, что "губернаторы и воеводы переводчиков и толмачей имеют довольно и через них неоскудно богатиться способ имеют, оное не спорно; но чтобы без погрешности и вреда или многим подданным без обиды править могли, оное сомнительно, ибо все оные переводчики, если русские, то из подлости и убожества берутся и едва сыщется, чтобы татарское простое, не говорю ученых, письмо разуметь и сам совершенно написать мог; да большая часть и по русски написать не умеют. Другие для письма на тех языках берутся татары и калмыки, не умеющие по русски, без которого переводчику никак правильно переводить нельзя и ни един не знает, то никогда надеяться нельзя, чтоб правильно перевели, коль же паче, когда который сплутать похочет, то судья, поверя оному, неведением неправду и вред учинит. Наипаче же дело, тайности подлежащее, едва может ли сохранимо быть потому, что не один, но два или три вместе для перевода писем употребляются. А наипаче магометане законом их обязаны в пользу единоверцев клятву преступать и то в грех не почитают, и видим, что у нас при допросах и переводах писем чрез употребление многих толмачей, и более магометан, часто прежде времени открывается и из того не малые вреды и бунты происходили. А ежели бы из хороших людей и довольно в обоих языках научные люди (употреблялись), а наилучше когда бы шляхетство, обученные в оных языках люди, воеводами, судьями и другими управителями были, то б весьма таких беспорядков и народных от неправосудия обид и бунтов не происходило и опасности не было". Ввиду того, что все сказанное могло бы показаться неубедительным, Татищев выставляет новое возражение: "у народов этих, кроме татар и калмыков, нет полезных наук и даже письма, то многих учить незачем, а для малого числа учреждение школы -- бесполезный убыток". В ответ он указывает на то, что письмена тех народов, у которых они существуют, могут быть полезны для Русской истории, а где нет письмен, там можно найти полезные предания. Указывает также на возможность объяснения из инородческих языков географических названий разных местностей русской земли, что важно для понимания древней истории; названия указывают на то, какой народ жил прежде в местности. "Да сия польза, -- говорит он далее, -- еще не так велика, как нужда в научении их закону христианскому, о котором наши духовные не великое попечение имеют, да хотя и крестят, как то Филофей, архиепископ сибирский, по сказанию его, многие тысячи вотяков крестил, но когда посмотрим, то видим, что он не более сделал, как их перекупал да белые рубашки надевал и оное в крещение причел". Крещение это потому не удовлетворяет Татищева, что по незнанию языков духовенство наше учило через толмачей. Потому он советует устроить такие школы, в которых русские учились бы инородческим языкам, инородцы -- русскому. Пример того, что надо делать, он видит у шведов, где "равно те ж лапландцы, что и у нас, и гораздо дичее, нежели мордва, чуваши, черемисы, вотяки, тунгузы и пр., но неусыпным духовных трудом многое число крещено и для них книги на их язык напечатаны, а наших, яко живущих деревнями, если бы токмо так ученые и прилежные духовные были, весьма легче научить и на путь спасения наставить; а неведующему языка их, хотя бы и лучший теолог или ритор был, ничего полезного учинить в них невозможно".

______________________

* Так в русский язык вошли слова финские.

** В русском слова татарские.

*** Так иногда без нужды у нас слова немецкие, греческие и латинские.

**** Этим наивным способом Татищев объясняет диалектические особенности: польское dz, rz, а (носовое) -- русское полногласие.

***** Греческие -- церковные, европейские -- касающиеся наук.

****** Затем помещено уже известное нам из предыдущей главы сравнение папы с Далай-Ламою.

______________________