Весьма странно, что писатель, которой хочетъ свято наблюдать правила Исторіи, легко можетъ прослыть сатирикомъ. Развращеніе нравовъ столь велико какъ въ свѣтѣ такъ и въ монастыряхъ и въ другахъ священныхъ убѣжищахъ, что чѣмъ вѣрнѣе и справедливѣе стараешься описать случившіяся происшествія, тѣмъ болѣе подвергаешься опасности быть сочинителемъ ругательнаго пасквиля. Безъ сомнѣнія между Исторіею и Сатирою есть большая разница; но и сходство между ними также не малое. Ежели съ одной стороны отнять у Сатиры сію колкость и желчь, которыя заставляютъ думать, что личность, а не любовь къ добродѣтели управляли сатирикомъ; ежели съ другой возложить обязанность на себя хладнокровно описывать добродѣтели и пороки людскіе: то это будетъ уже не Сатира, а Исторія. Равномѣрно, если историкъ поставитъ себѣ правиломъ разсказывать безъ утайки всѣ преступленія, всѣ слабости и безпорядки людей, то сочиненіе его будетъ походить болѣе на Сатиру, нежели на Исторію, особливо, если злодѣянія ихъ разсказываетъ онъ съ жаромъ; а я не думаю, чтобъ отъ историка требовалось такое же хладнокровіе, съ какимъ судья подписываетъ смертный приговоръ убійцамъ и разбойникамъ. Нѣкоторыя размышленія, писанныя слогомъ довольно сильнымъ, иногда весьма кстати въ Исторіи {Dictionnaire histor. et crit Art. Bruschоusa rem. D.}.
Одинъ изъ славнѣйшихъ Аѳинскихъ ораторовъ {Исократъ.} замѣчаетъ, что въ отечествѣ его писатели чрезвычайно любили прославлять сраженія и храбрость Геркулеса, а ни слова не говорили о другихъ его достоинствахъ, какъ-то о благоразуміи, справедливости и знаніяхъ, которыя заслуживаютъ несравненно болѣе похвалы нежели сила. Ето замѣчаніе показываетъ дурной вкусъ ума человѣческаго. Ораторы угождали ему по той причинъ, что сами плѣнялись болѣе блестящимъ нежели основательнымъ, и думали, что ихъ охотнѣе станутъ слушать или читать, когда они будутъ разсказывать сраженія, нежели прославлять мирныя добродѣтели. Горацій весьма умно замѣчаетъ сіе, предполагая, что тѣни съ восхищеніемъ слушали пѣсни Сафы и Алкея; но сему послѣднему удивлялись гораздо болѣе, потому что въ стихахъ своихъ воспѣвалъ онъ войны, сильныя потрясенія государствъ, ссылки, казни и тому подобное {Utrumque facro digna silentia
Mirantur unibrae dicere; sed magis
Pugnas et exactos tyrannos
Densuin humeris bibit aure Vulgus.}.
Сверхъ того должно замѣтить, что умъ и дарованіе писателя являются во всемъ блескъ тамъ, гдѣ повѣствуется о сверженіи Царей съ престоловъ за ихъ мучительства, объ укрощеніи чудовищъ, однимъ словомъ о временахъ безначалій и ужаса; а не тамъ гдѣ представляется взорамъ читателя цѣпь однообразныхъ происшествій {Доказательствомъ истины сего справедливаго и глубокомысленнаго замѣчанія могутъ служить весьма многіе бытописатели. На примѣръ, въ Левекъ самое, краснорѣчивое мѣсто, писанное съ истиннымъ историческимъ жаромъ, есть смерть самозванца Димитрія, бурное царствованіе Шуйскаго и междуцарствіе, продолжавшееся до избранія на Московской престолъ Михаила Ѳеодоровича Романона, котораго мирное царствованіе, счастіе Россію отъ явной гибели, описано съ такою же вялостію, съ какимъ жаромъ описанъ сей промежутокъ убійствъ и вѣроломства. Перевод. }. Историкъ, имѣющій недостатокъ въ достопамятныхъ случаяхъ, засыпаетъ, писавши свою исторію, и заставляетъ зѣвать читателей; но одна междуусобная война, два или три заговора, столько же кровопролитныхъ сраженіи, тѣ же самые народовластители, то близкіе къ паденію, то опять собравшіеся съ силами, острятъ умъ писателя, воспламеняютъ его воображеніе, и не даютъ читателямъ перевести духъ. Я право. думаю, еслибъ заставить его писать исторію царствованія мірнаго, то онъ почти также жаловался бы на свою участь, какъ Императоръ Калигула, что при немъ не случилось никакого достопамятнаго несчастія: queri etiam раlаm de coxiditione temperum suorum solebat, quod nullis calamitatiLus publicis insigneretitur {Sveton. in Caligula. Cap. 31.}. Опустошенія, общественныя бѣдствія суть лучшія мѣста для пера историка, и придаютъ больше блеска его бытописаніямъ. Если онъ человѣкъ честной, то ему жаль главной Весталіи, которая при Домиціанъ живая была погребена. Онъ гнушается тираномъ, которой для того чтобъ чѣмъ нибудь прославить свое царствованіе, столь безчеловѣчно поступилъ съ сею несчастною {Ut qui illustrari faeculum fuum tall exempto arbitraretur, Plin. ep. XI. Lib. IV.}. Не смотря на то мѣсто, сіе весьма благоприятно для его пера, и есть одно изъ лучшихъ. Сочиненіе историка есть корабль, которой плаваетъ благополучно только во время сильнаго колебанія, буря есть для него попутной вѣтеръ; тишина ему пагубна. Когда историкъ начинаетъ свое повѣствованіе такимъ образомъ какъ Тацитъ: Opus aggredior opimum casibus, atrox praeliis, discors seditiouibus, ipsa etiam pace, saevum. (Quatuor principes ferro iatererapti: tria bella dvilia, plura externa, ac plerumque permixta {Tasit. Historia. Lib. I. Cap. II.} и проч.; то можетъ быть увѣренъ, что его съ жадностію будутъ читать: содержаніе Исторіи его самое любопытное.
Какъ бы то ни было, но ето есть доказательство развращеннаго вкуса, что мы предпочитаемъ описаніе военныхъ подвиговъ мирнымъ, и удивляемся въ героѣ больше силъ мышцъ его, удушающихъ вепря или вола, нежели мужеству духа, дѣлающему его господиномъ своихъ страстей, и заставляющему съ пользою служить отечеству {Не отъ того ли же произходитъ, что почти всѣ Государи искали славы въ однихъ завоеваніяхъ и побѣдахъ, а не въ законодательствѣ и просвѣщеніи, что было бы славнѣйшимъ памятникомъ ихъ вѣка Разрушительные слѣды побѣдъ Грековъ и Римлянъ давно уже изгладились на земли; но законы, собранные по повелѣнію Юстиніана, но безсмертныя произведенія вѣка Августова и теперь еще живутъ въ памяти людей, и вѣроятно, переживутъ побѣды и завоеванія какихъ нибудь новыхъ Грековъ и Римлянъ. Какъ бы счастливы были подданные, еслибъ Государи, подобно Филиппу Македонскому, каждое утро велѣли громко напоминать себѣ: что слава ихъ состоитъ въ мирѣ и правосудіи. Перевод. }. Сіе мужество духа не столь славное какъ мужество тѣла, составляетъ истинное величіе. Достоинства Геркулеса, о которыхъ умолчали Аѳинскіе остроумцы, гораздо больше заслуживаютъ похвалы, нежели всѣ ими прославленные. Но чтожъ дѣлать? -- они старались угодить вкусу публики.
Замѣтьте, что молодые люди читаютъ съ большимъ удовольствіемъ чудныя нежели истинныя исторіи; но когда разсудокъ нашъ созрѣетъ отъ лѣтъ, то мы охотнѣе читаемъ Дету и Мезере, нежели Кальпренеда и Скюдери. Впрочемъ немногіе теряютъ охоту къ исторіямъ, наполненнымъ мятежами и сильными потрясеніями царствъ, немногіе предпочитаютъ онымъ описанія мирныхъ происшествій {Art. Hercul. rem. R.}.
Извѣстной историкъ Капріата не хотѣлъ ни одному Государю посвятить своихъ сочиненій, и приписалъ ихъ лучше людямъ частнымъ. Онъ боялся, чтобы посвященіе какой нибудь власти не заставило думать, будто онъ не строго слѣдовалъ правиламъ исторіи. Нѣтъ Государя, говоритъ онъ, до котораго не касались бы повѣствуемыя мною происшествія. И такъ можно бы подумать, что сказанное въ оправданіе того, кому посвятилъ я свою книгу, есть низкая лесть, а служащее къ его осужденію или порицанію есть оскорбленіе. Сверхъ того стали бы подозр 23;вать, что желаніе войти, въ милость къ Государю было уздою для моего языка или шпорами; то есть, что я о чемъ нибудь умолчалъ или что нибудь прибавилъ {Capriata. Epitre dedic. de lа i. part. de son Histoire.}. Ничто не можетъ быть справедливѣе сего; ибо сколь похвальна была бы искренность историка, которой за дѣло порицаетъ поведеніе какого нибудь Государя; столь же непростительно было бы его неблагоразуміе, еслибъ посвятилъ онъ свою книгу тому же Государю, котораго онъ въ ней не пощадилъ. Посвящая вѣнчаннымъ главамъ свое сочиненіе, обыкновенно хотятъ у нихъ выпросить или пенсіонъ, или подарокъ; и потому знаютъ напередъ о чемъ надобно говорить и о чемъ молчать; съ правиломъ симъ соображаются въ сочиненіи вездѣ, гдѣ только говорится объ ихъ поступкахъ. Посвятить имъ такую-то исторію не то ли же значитъ, что объявить прежде всего, что свобода наскучила, и желаешь быть рабомъ? По крайней мѣръ не льзя не подозрѣвать сего {Art. Capriata, rem. E.}.
Всѣ тѣ, кои знаютъ законы исторіи, согласны въ томъ, что писатель, которой хочетъ строго выполнить свои обязанности не долженъ ни подъ какимъ видомъ ни льститъ, ни злословить, а сдѣлаться на время совершеннымъ стоикомъ, надъ которымъ никакая страсть не имѣла бы ни малѣйшей власти. Равнодушный ко всему прочему, онъ долженъ быть внимателенъ къ сохраненію одной истины и для нее презрѣть нанесенную обиду, не помнить оказаннаго благодѣянія, пожертвовать ей самою любовію къ отечеству. Онъ долженъ позабыть, въ какой странѣ онъ родился, въ какомъ исповѣданіи воспитанъ былъ, кому обязанъ своимъ счастіемъ; онъ даже не долженъ узнавать своихъ родителей и друзей y такого историка, какъ y Мельхиседека, нѣтъ ни рода; ни племени. Если нѣчто спросятъ: откуда ты? Онъ долженъ отвѣчать; я ни Французъ, ни Нѣмецъ, ни Англичанинъ, и пр: я гражданинъ свѣта. Я не служу ни Императору, ни Королю; а служу одной истинѣ; она царица моя; ей присягалъ я въ вѣрности. Я рыцарь; я поклялся защищать ее отъ обидъ всего свѣта; и вмѣсто орденской цѣпи ношу то же украшеніе, какой носилъ глава правосудія и верховной первосвященникъ въ Египтѣ {Circa collum imaginera ex sаpphiro gemma confectam gestabat, quae vocabatur. Veritas. Аclian; vаr. histor; libr. VIX: cap. XXXIV.}. Все, о чемъ онъ молчитъ, или что выхваляетъ изъ любви къ отечеству, есть похищеніе правъ исторіи; и сколько достоинъ онъ похвалы за вѣрность свою къ оному, столько же достоинъ осужденія за измѣну истинѣ.