Dum patiriam laudat, damnst dumPoggius holtem.
Nec malus est civis, nec bonus hisioricus.
Sanazar.
Фельдмаршалъ Бассомпьеръ въ замѣчаніяхъ своихъ о Дю-Плеѣ (Observations bon ire Du Pleix) жестоко укоряетъ сего историка, за чѣмъ онъ не умолчалъ о любовныхъ связяхъ Маргариты Наваррской, первой жены Генриха IV. Бассомпьеръ особливо порицаетъ историка, для чего сказалъ онъ, что Маргарита имѣла двухъ побочныхъ дѣтей. Дю-Плей былъ чиновникъ и пенсіонеръ сей Королевы, и ето было причиною, что Бассомпьеръ такъ жестоко нападаетъ на него: злая ехидна, говоритъ онъ, раздирающая утробу, носившую тебя! червь, точащій ту плоть, въ которой мы зародились! бѣшеная собака, кусающая своего господина! и пр. Укоризны сіи весьма неосновательны и несправедливы; исторіографъ Дю-Плей не обязанъ былъ платить долгъ за Дю-Плея придворнаго Королевы Маргариты. Какъ исторіографъ, онъ долженъ былъ не помнить милости или благодѣянія, и также не мстить за обиду. Обязанность его была описать происшествія точно такъ, какъ они случились; а не разсказывать ихъ иначе, для того чтобъ оправдать друзей своихъ, или обвинить непріятелей. Отношенія между имъ и истиной были тѣ же самыя, что и между судьями и правосудіемъ. Скажите, не безразсудно ли было бы обвинять въ гнусной неблагодарности судью, что благодѣтель его проигралъ отъ него дѣло? Точно также, въ правѣ ли жаловаться и на Дю-Плея, подъ предлогомъ что онъ неутаилъ истины, оскорбительной для чести Государыни, при которой онъ служилъ? Не знать мѣры чему нибудь есть то же, что утверждать, будто благодарность должна простираться до того, чтобъ отнять у другаго имѣніе, или чтобъ платить свой долгъ чужимъ добромъ. Если вы хотите быть благодарны за оказанную намъ услугу, то будьте благодарны на свой собственной счетъ, а не на счетъ своего ближняго. Такой-то былъ причиною что вы разбогатѣли, помогъ вамъ получишь рокетмейстерское или предсѣдательское мѣсто; помогите и вы ему своимъ кошелькомъ, если онъ имѣетъ въ немъ нужду, а не рѣшите въ его пользу несправедливаго дѣла. Если онъ выиграетъ оное, то благодѣяніе ваше будетъ воровство и нарушеніе самыхъ священныхъ обязанностей. Вы министръ правосудія; ничто не позволяетъ вамъ не соблюсти онаго. Какъ судья, вы не должны быть признательны за услуги, оказанныя вамъ, когда вы были управителемъ или учителемъ. Принаровленіе всего сказаннаго къ исторіографу, которой есть министръ истины, не совсѣмъ некстати.
Еслибъ въ продолженіе слѣдствія уголовнаго дѣла Дю-Плей отказался свидѣтельствовать противъ Маргариты Валоа, и скорѣе вытерпѣлъ бы пытку, нежели объявилъ о слабостяхъ сей королевы, у которой онъ служилъ придворнымъ; то достоинъ былъ бы всякой похвалы. Въ семъ случаѣ молчаніе его было бы гораздо похвальнѣе чистосердечнаго признанія. Но, писавши французскую Исторію, онъ уволенъ былъ отъ всѣхъ обязанностей служителя, и могъ объявить всему свѣту то, о чемъ бы онъ умолчалъ передъ присяжными, избранными для слѣдствія сего дѣла. Признаюсь, что онъ обезславилъ Принцессу Королевской крови; но если для сбереженія чести августѣйщаго дома, изъ котораго она происходила, онъ, долженъ былъ молчать; то надлежало бы заключить, что историкъ долженъ хранить молчаніе о всѣхъ заговорахъ, сдѣланныхъ Принцами крови, что, на примѣръ, Гишпанскіе историки не должны говорить ни слова о крамолахъ Дона Карлоса и объ его казни. А какъ ничего не можетъ быть сего безразсуднѣе, то слѣдуетъ, что Бассомпьеръ несправедливо порицалъ Дю-Плея въ семъ случаъ.
Если мнѣ возразятъ, что бунты Принцовъ суть дѣла, извѣстныя всему свѣту, и слѣдственно историкъ не можетъ объ нихъ, умолчать; я скажу на ето, что любовныя связи Королевы Маргариты въ своемъ родѣ, столько же надѣлали шуму, сколько и частыя предательства Герцога Орлеанскаго, брата Лудовика XIII. Весь дворъ зналъ, что Король братъ ея сказалъ ей между прочимъ, что она родила младенца. Всѣ посланники узнали объ етомъ, и безъ сомнѣнія писали къ Государямъ своимъ, также какъ Министръ Имптератора {Вотъ что пишетъ Бусбекквій въ письмѣ своемъ отъ 27 Августа 1583 года къ Императору: Rex sororem suam, Reginam Navarxae, pulam muttis audieutibus graviter increpul, quod vitam degeret turpem, et ftagпtiis contaminatam. Commemoravit memoriter moechorvm introductionus, quibus illa consuevisset; eliam puerum sine mariti opera natum objectavit. -- Bibbecquiui op. XIII ad Rudolph, II, Imporaturеm.}. Всей Франціи извѣстна стала обида, которую тотъ же Король {Генрихъ III.} на большой дорогѣ сдѣлалъ Маргаритъ {О семъ свидѣтельствуетъ Палесо (Paliseau): "Объискивали носилку Маргариты; принудили ее снять съ себя маску; отняли у ней аптекаря, лѣкаря и другихъ придворныхъ служителей."}. Слѣдствіемъ сей обиды были жалобы Короля Наваррскаго. Однимъ словомъ, помѣстить въ Исторіи то, что пишетъ Дю-Плей о любовныхъ связяхъ Королевы Наваррской, совсѣмъ иное значеніе, нежели разсказывать анекдоты. Замѣтьте еще, что нѣкоторыя государственныя причины, о коихъ онъ упомянулъ, принудили его объ етомъ сказать. Я не пишу здѣсь, говоритъ Дю-Плей, похвальныхъ словъ Государямъ и Государынямъ, а, справедливую исторію, въ которой должны быть видны ихъ добродѣтели и пороки, дабы преемники ихъ, боясь подобнаго пятна для своей памяти, подражали ихъ похвальнымъ поступкамъ, в чуждались дурныхъ. Притомъ же и политическія причины требовали, чтобъ, упомянуть о сихъ незаконныхъ дѣтяхъ, рожденныхъ послѣ развода; потому что, иначе они могли бы прослыть законными, хотя никогда не хотѣли наказать, какъ самозванца, сего монарха, которой столь долгое время выдавалъ себя (что онъ и нынѣ еще дѣлаетъ) за сына королевы Маргариты {Du Pleix, Historie de Louis XII.}. Вотъ самое лучшее оправданіе. Замѣтьте также, что многіе порицали Дю-Плея за то, что онъ помѣстилъ ето въ свою, исторію; но ни одинъ изъ нихъ не сказалъ, чтобъ ето была клевеща. Порицанія свои они не простирали далѣе того, что, надлежало бы сіи слабости прикрыть, завѣсою молчанія. А какъ нашъ историкъ имѣетъ нужду въ оправданіи, что онъ смѣлъ обнародовать подобные истины, и оправдавшись, оставилъ всѣ сіи мѣста въ своемъ сочиненіи, которое нѣсколько разъ перепечатано было съ одобренія цензуры, то изъ сего мы и можемъ заключить, что сіи дѣла должны почитаться справедливыми, и съ етой стороны Дю-Плей заслуживаетъ не малую похвалу; ибо можно сказать, что онъ болѣе всѣхъ способствовалъ тому, что происшествія сіи признаны достовѣрными. Сатиры г-на д'Обинье не моглибы почесться достаточнымъ свидѣтельствомъ; но когда они утверждены всенароднымъ признаніемъ историка, которой былъ изъ числа домашнихъ людей сей Королевы; то никакъ не льзя въ нихъ сомнѣваться. Чего недостаетъ достовѣрности ихъ? Историкъ жилъ въ то же время, и былъ придворный служитель сей Государыни; онъ отдаетъ всю должную справедливость ея похвальнымъ поступкамъ. Его порицали не за то, будто онъ напрасно поносилъ ее, а за чѣмъ не пощадилъ. Онъ не только не отрицался отъ этого, но помѣстилъ въ новомъ изданіи сказанное имъ въ прежнемъ. Пусть сколько хотятъ опираются на молчаніе другихъ историковъ, которыхъ было множество, и на похвалы, расточаемыя ими Маргаритѣ; они никогда не заставятъ сомнѣваться въ истинѣ сего происшествія. Ибо надобно замѣтить, что самые льстецы не смѣли утверждать, чтобъ она была образцемъ цѣломудрія; они только не говорятъ объ етомъ ни слова. Еслибъ они утверждали, что она вела себя весьма цѣломудренно; въ такомъ случаѣ они составили бы заговоръ, родъ раскола въ историческомъ свѣтѣ, и произвели бы сомнѣніе; а въ исторіи и безъ того сомнительныхъ, мѣстъ весьма довольно {Art. Usson, rem. F.}.
Давно негодую я на историка Іосифа. Человѣкъ, которой явно исповѣдывалъ Іудейской законъ, основанный на божественномъ писаніи, смѣетъ происшествія разсказывать иначе, нежели какъ повѣствуется о нихъ въ Священной Исторіи. Онъ перемѣняетъ, прибавляетъ, пропускаетъ разныя обстоятельства, перемѣшиваетъ порядокъ, во многихъ происшествіяхъ, однимъ словомъ дерзаетъ иногда изобличать во лжи священныя книги, какъ будто y него были записки вѣрнѣе Моисея и другихъ боговдохновенныхъ писателей. Сносно ли это въ историкѣ? и не должно ли заключить, что Іосифъ или нимало не заботился о томъ, что онъ соблазняетъ симъ народъ свой, или онъ думалъ, что мнѣніе его о томъ, будто въ священныхъ писателяхъ находятся историческія ошибки, и слѣдственно не Духъ Святой внушалъ ихъ, было общее между Іудеями? Онъ весьма заслуживаетъ жестокую укоризну, сдѣланную ему Ѳеодоромъ Безскимъ: Hoc ego semej pronuncio,... si verus eft multis locis Joriephus, mulititum esse multis locis Mosem, et sacros omnes scriptores. Sed non potius istos pro veris ipsias Dei interpretibus, illum vero pro sacerdote rerum sacrarum valde imperito, atque etiam negligente et, profana scriptore habebimus {Theod. Boza, Respons ad Baldium oper. Tom II.}? Я думаю, что всѣ древніе историки столь же вольно обходились со старыми рукописями, изъ которыхъ почерпали свои свѣдѣнія. Они дополняли ихъ, и не находя въ нихъ причинъ происшествіямъ, украсили, какъ, стихотворцы, своимъ воображеніемъ, распространили и представили въ томъ видъ, въ какимъ угодно имъ было, а мы теперь всему етому вѣримъ, и почитаемъ истинною исторіею {Art. Abimelech, rem. C. См. примѣчаніе.}.
Отступленія частыя и чуждыя: главнаго содержанія суть порокъ въ бытописателѣ; однакожъ изъ сего не слѣдуетъ чтобъ никогда не надлежало прерывать ихъ повѣствованія: не знать ни въ чемъ мѣры значитъ портить и доброе. Одинъ древній принципъ {Theon.} весьма благоразумно замѣтилъ, что между сими двумя крѣпостями есть середина. Онъ охуждаетъ Филиста, Греческаго историка, за то, что въ немъ нѣтъ отступленія, которыя служатъ для читателя отдыхомъ. Онъ правъ; немного разнообразія нужно въ всякомъ произведеніи ума, и потому замѣчено, что самые правильные писатели не суть самые любимые. Я могъ бы указать на историковъ, которыхъ читая зѣваютъ, хотя въ сочиненіяхъ ихъ строго соблюдены всѣ правила: важной и обильной мыслями и нравоученіемъ слогъ; повѣствованіе, не запутанное множествомъ маловажныхъ происшествій; ни одной мѣлочи, или подробности, ни одного отступленія; всегда на прямой дорогѣ, какъ на ближайшей. Другіе писатели, выходя изъ предѣловъ важности языка и содержанія, и безъ зазрѣнія совѣсти уклоняясь отъ своего пути, чтобъ дать мѣсто какой нибудь вводной повѣсти, пишутъ исторію иначе; ее читаютъ хотя и безъ скуки, но перестаютъ читать, по тому что одна повѣсть кончилась и начинается другая.
Я не изслѣдываю, служитъ ли ето доказательствомъ того, что правила или умъ человѣческій суть ложны. Я буду довольствоваться самимъ дѣломъ, и приведу замѣчаніе одного литтератора, человѣка со вкусомъ {La Bruyere, Caractуres de ce siecle, въ главѣ Des ouvrages d'esprit.}: "Какое неизмѣримое разстояніе, говоритъ онъ, между прекраснымъ и между совершеннымъ, или правильнымъ соминеніемъ; я даже не знаю, естьли что нибудь написано въ семъ послѣднемъ родъ. Можетъ быть для самаго великаго дарованія легче сотворить превосходное и выспреннее, нежели избѣжать какихъ бы то ни было ошибокъ. Сидъ, при первомъ своемъ появленіи въ свѣтъ, произвели во всѣхъ равное удивленіе, тщетно власть и политика старались осрамить его -- онѣ показали только свое безсиліе; голоса и мнѣнія знати и простаго народа, вѣчно во всемъ раздѣленныя между собою, соединились на етотъ разъ въ пользу Сида. Всѣ единодушно выучиваютъ его наизусть и читаютъ про себя, покуда актеры не вышли еще на сцену. Наконецъ Сидъ есть прекраснѣйшее стихотвореніе, и самая лучшая критика, какая только была на кого нибудь писана, есть критика на "Сида."
Вотъ самой разительной примѣръ того, что одни правила недостаточны. Сочинитель Сида не соблюлъ почти ни одного изъ нихъ, за что отъ Французской Академіи и объявленъ былъ нарушителемъ оныхъ; однакожъ онъ плѣнилъ и до сихъ поръ плѣняетъ еще публику. Его обвинили одни ученые; но за то вся Франція оправдала. Онъ отдался на судъ народа, какъ Горацій, убійца родной сестры своей, которому народъ великодушно простилъ его преступленіе. Опыты Монтаневы суть другой примѣръ счастливой неправильности; соблюдите въ етомъ сочиненіи больше правильности и порядка, и главныя его прелести исчезнутъ {Art. Philistus; rem. E.}.