Манеры и голосъ до того не соотвѣтствовали обстановкѣ, что производили поразительное дѣйствіе.
Валентина приняла стулъ и сѣла, теряясь въ догадкахъ, кто бы могъ быть этотъ человѣкъ. Лиззи стояла въ раскрытыхъ дверяхъ, наблюдая за отцомъ съ нескрываемою гордостью. Давно уже ей не приходилось любоваться подобными отголосками вѣжливаго общества. "Когда-то былъ джентльменъ". "Почему,-- думала Валентина,-- онъ теперь сталъ оборваннымъ джентльменомъ и какимъ образомъ онъ допустилъ свою дочь вырости безъ всякихъ манеръ, между тѣмъ какъ его собственныя такъ хороши?"
-- Вы были добры къ моей дочери,-- сказалъ онъ, все еще стоя.-- Никто, сколько я запомню, не былъ до сихъ поръ къ ней добръ, не исключая родного отца.
-- Это не ваша вина, батюшка,-- честно заявила Лиззи.
-- Поэтому я благодарю васъ,-- продолжалъ онъ, не обращая вниманія на перерывъ.-- Моя дочь -- рабочая дѣвушка, а потому естественно больше привыкла къ дурному обращенію, нежели къ хорошему.
-- Но я ничего не сдѣлала для Лиззи.
-- Вы дали ей пообѣдать и поужинать и ласково разговаривали съ ней. Вчера вечеромъ я слышалъ ваше пѣніе. У васъ прекрасный голосъ. Я прежде самъ игралъ и пѣлъ. Но прошло уже тридцать-пять лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ я игралъ въ послѣдній разъ.
-- Вы разучились играть?
-- Я не игралъ въ продолженіе тридцати-пяти лѣтъ,-- повторилъ онъ.
-- И теперь вы живете совсѣмъ одни?