-- Джэкъ!-- Она поспѣшно пробѣжала письмо.-- Вполнѣ ли, вполнѣ ли ты откровененъ со мной?
-- Вполнѣ, Алисія. Я всегда былъ откровененъ съ тобой.
-- И это не изъ-за денегъ?
-- Ты, вѣроятно, хочешь сказать, что у меня мало денегъ. Это совершенно вѣрно. Я никогда и не скрывалъ этого отъ тебя. Но это не изъ-за денегъ. Во всякомъ случаѣ, у молодой особы полны карманы денегъ, гораздо болѣе, чѣмъ у тебя. Но это не изъ-за денегъ, Алисія; я не такой алчный человѣкъ, какъ ты думаешь. И если я отказался отъ той, другой дѣвушки, то только изъ любви въ тебѣ. Прости меня, Алисія; можетъ быть, современемъ, ты будешь мною гордиться...
-- Увидимъ,-- сказала она съ недовѣрчивой усмѣшкой.-- Ну, Джэкъ, я глупа, что прощаю тебѣ. Всякая другая женщина прогнала бы тебя послѣ всего, что было. Но когда мы будемъ женаты... смотри... Теперь можешь поцѣловать меня, если хочешь.
Джэкъ повиновался ей, но какъ будто не особенно охотно.
XXVII.-- Вернись, о, Суламита!
И вотъ, наконецъ, наступило утро послѣ дня, который Валентина должна была провести въ Гокстонѣ. Всему на свѣтѣ наступаетъ конецъ. Послѣдній день. Она оглядѣла маленькую комнату, въ которой провела три длинныхъ лѣтнихъ мѣсяца добровольной узницей и, наконецъ, полюбила ее. Ей грустно было съ нею разставаться. Но она вернется въ нее уже не какъ гостья, а какъ постоянная жилица. Она твердо это рѣшила. Но она не будетъ больше жить въ одной комнатѣ; это вовсе не нужно. Довольно, что она въ продолженіе трехъ мѣсяцевъ была собственной служанкой, кухаркой и горничной; довольно съ нея носить воду по лѣстницѣ, мести комнату, готовить обѣдъ, убирать постель. Она вернется назадъ и будетъ жить въ собственномъ домѣ, который себѣ выстроитъ.
Сходя внизъ по лѣстницѣ, Валентина встрѣтила своего пріятеля писца, отправлявшагося на дневной заработокъ къ нѣмецкимъ эмигрантамъ. Въ послѣднее время былъ большой приливъ польскихъ евреевъ, устроившихъ себѣ маленькую еврейскую Польшу на одномъ изъ гокстонскихъ дворовъ. Они привезли съ собой, должно быть, нѣсколько боченковъ родимой грязи, такъ что чувствовали себя совсѣмъ какъ дома и жили общественнымъ подаяніемъ, часть котораго перепадала и писцу. Онъ даже заработалъ себѣ столько денегъ, что могъ купить себѣ новую пару сапогъ. Подобно сборщику податей, онъ носилъ чернильницу въ одномъ изъ кармановъ жилета, а въ другомъ -- перо. Почтовая бумага хранилась въ истрепанномъ, старомъ кожаномъ портфелѣ, который былъ когда-то коричневаго цвѣта, а теперь, съ годами, сталъ чернымъ. Онъ встрѣтилъ Валентину весело, хотя епископъ въ эту минуту лежалъ опасно боленъ, и вся его семья собралась въ епископскомъ дворцѣ, а трое докторовъ призвана были на консультацію.
-- Но предположимъ, что епископъ умретъ,-- сказала Валентина: -- тогда и вашимъ мечтамъ будетъ конецъ.