-- Перси, сказалъ Томъ -- ты ошибаешься. Въ нашемъ домѣ нѣтъ больше колдовства, и мы не сообщаемся больше съ духами.
-- Я давно знаю этотъ домъ. Цецилія, идемъ отсюда. Оставь служеніе дьяволу.
-- Мы оставили это служеніе, Перси, снова отвѣчалъ за нее Томъ.-- Совсѣмъ оставили, обманулись въ немъ и повернулись къ нему спиной.
-- Ты отверженецъ. Цецилія, я съ тобой говорю. Слушай.
И онъ отвелъ душу. Еслибы онъ обращался къ нераскаянной Магдалинѣ, существу, погрязшему съ юныхъ лѣтъ въ грѣхахъ, онъ не могъ бы употребить болѣе сильныхъ выраженій. Ихъ преувеличенность испугала Цецилію, но не тронула ее. Назовите молодую дѣвушку грѣшницей -- и воспоминаніе о легкихъ проступкахъ и грѣшкахъ наполнитъ ее стыдомъ и можетъ быть полезно въ смыслѣ исправленія. Но говорить съ дѣвушкой такъ, какъ еслибы она нарушила всѣ десять заповѣдей -- значитъ преувеличивать проповѣдь, а тѣмъ самымъ и ослаблять ее.
Поль перебилъ сэра Персиваля.
-- Не довольно ли вы поговорили? Такого рода рѣчи, можетъ быть, хороши для матросовъ, но какой смыслъ имѣютъ онѣ для молодыхъ дѣвицъ? Вы можете напугать свою сестру, но не убѣдите ее своими страшными словами.
-- Я помню васъ. Я узналъ васъ теперь, сказалъ сэръ Персиваль съ новымъ выраженіемъ въ глазахъ.
-- Зачѣмъ вы сюда приходите? продолжалъ Поль, не замѣчая этой перемѣны. Вы говорили мнѣ, что у васъ нѣтъ ни братьевъ, ни сестеръ. Къ чему же вы преслѣдуете свою сестру? Она счастлива; она невинна; она преисполнена религіи, любви. Что касается вашей религіи ужаса, она въ ней не нуждается. Оставьте ее въ покоѣ. Я очень жалѣю, что просилъ васъ навѣстить ее.
-- Мнѣ показалось, что я васъ помню. Цецилія, еще одно послѣднее слово. Ты не слушаешь голоса религіи, но, можетъ быть, послушаешь голоса осторожности?