То была Висая Рюисдаль, болѣе извѣстная среди своихъ друзей подъ именемъ Китти, такъ какъ послѣднее имя ей нравилось больше, чѣмъ Висая. И она, пожалуй, права, хотя Китти болѣе обыкновенное имя, нежели Висая.
Другая дѣвушка, съ большими черными лучистыми глазами и блѣдными щеками -- дочь Лавиніи Медлокъ, Гетти. Она позировала передъ мольбертомъ, повязавъ голову краснымъ шелковымъ платкомъ, въ роли неаполитанки, а можетъ быть и цыганки, не знаю навѣрно, знаю только, что картина вышла удачнѣйшимъ портретомъ Гетти, хотя, быть можетъ, и грѣшила въ техническомъ отношеніи. Кто говорилъ, что цвѣта слишкомъ рѣзки; а кто, что освѣщеніе... но что за дѣло, что они говорили?
-- Ну, милая Гетти, сказала американка,-- ты, должно быть, устала, отдохни.
Гетти сняла платокъ и подошла къ мольберту посмотрѣть на картину.
-- Китти, а вѣдь очень хорошо.
-- Тебѣ нравится, въ самомъ дѣлѣ? Да. Мнѣ кажется, что удалось. Но что съ тобой, Гетти; ты перемѣнилась. У тебя стало другое выраженіе въ глазахъ съ тѣхъ поръ, какъ я напала писать тебя, мѣсяцъ тому назадъ. Ты похорошѣла, Гетти.
Гетти покраснѣла. Она знала, что у нея стало другое выраженіе.
-- Вѣроятно потому, что мы всѣ стали гораздо счастливѣе, отвѣчала она.
-- О! неужели ты намекаешь на этого нѣмецкаго шарлатана?
-- О, не говори такъ, Китти! ты не знаешь, что онъ сдѣлалъ.