Такого зданія въ наше время невозможно было бы построить; во-первыхъ потому, что у насъ нѣтъ искусниковъ, которые бы могли соорудить такую громаду; а во-вторыхъ потому, что между нами не найдется ни одного человѣка, способнаго затѣять его или начертать его планъ. Нѣтъ, между нами нѣтъ людей, способныхъ создать строеніе изъ рѣзнаго камня.
Я говорю это не со смиреніемъ, а съ удовольствіемъ потому, что хотя зданіе это и величественно по своимъ размѣрамъ и великолѣпно по отдѣлкѣ, но вполнѣ безполезно. Къ чему высокія колонны, поддерживающія крышу, когда зданіе могло бы съ успѣхомъ быть вчетверо ниже? Зачѣмъ было строить башню? Какой толкъ въ рѣзномъ камнѣ? Мы, люди новой эры, строимъ изъ кирпича и притомъ несгораемаго; мы не строимъ зданій большихъ размѣровъ, нежели намъ требуется; мы не тратимъ попусту работу, потому что дорожимъ временемъ, которое должно идти на необходимый трудъ.
А главное: насъ не терзаетъ болѣе лихорадочное желаніе создать что-нибудь, хоть что-нибудь, что напоминало бы о насъ, когда истечетъ срокъ нашей жизни. У насъ смерть можетъ приключиться только случайно, но не отъ старости или болѣзни. Къ чему стали бы люди теперь трудиться, чтобы ихъ помнили?
Теперь всѣ равны: къ чему сталъ бы человѣкъ стараться превзойти въ чемъ-нибудь другаго? или къ чему сталъ бы онъ дѣлать то, что никому не нужно? Скульптура, живопись, всякаго рода искусства не прибавятъ ни одного зерна въ общую житницу, ни одной рюмки вина, ни одного ярда фланели. Поэтому мы не жалѣемъ о смерти искусства.
Какъ всѣмъ извѣстно, однако, "Домъ жизни" есть главная лабораторія всей страны. Здѣсь хранится великая тайна; она извѣстна лишь архиврачу и его суффрагану. Никто иной въ странѣ не знаетъ, какъ составляется та могучая жидкость, которая задерживаетъ разложеніе и продолжаетъ жизнь, по всей вѣроятности, безпредѣльно. Я говорю безпредѣльно. Но, конечно, есть анормисты, которые утверждаютъ, что современемъ -- можетъ быть въ текущемъ году, а можетъ быть и черезъ тысячу лѣтъ -- составъ потеряетъ свою силу, и всѣ мы, даже члены коллегіи, начнемъ стариться и черезъ нѣсколько короткихъ лѣтъ сойдемъ въ безмолвную могилу.
Одна мысль объ этомъ производитъ ужасъ, который не передать въ словахъ: тѣло дрожитъ, зубы стучатъ.
Но другіе объявляютъ, что ничего подобнаго не угрожаетъ намъ и что единственной опасностью можетъ быть то, что вся коллегія будетъ разбита молніей, и секретъ утраченъ такимъ образомъ потому, что если никто кромѣ архиврача и его суффрагана и не зналъ до послѣдняго времени тайны, то вся коллегія-ассистенты и экспериментаторы -- знали, гдѣ хранится рукопись, съ изложеніемъ секрета, какъ она была сообщена изобрѣтателемъ. Ассистенты коллегіи всѣ помогаютъ производству драгоцѣнной жидкости, которая дѣлается только въ "Домѣ жизни". Но никто изъ нихъ, какъ я уже сказалъ, до послѣдняго времени не зналъ, работаютъ ли они въ дѣлѣ самого элексира, или ради какого-нибудь эксперимента, которымъ руководитъ архиврачъ. Еслибы даже кто и догадался изъ нихъ, то не смѣлъ бы сообщить своихъ подозрѣній собрату, такъ какъ подъ страхомъ страшнѣйшаго изъ наказаній, а именно: смерти, запрещено разглашать эксперименты и процессы, связанные съ ними.
Излишне говорить, что мы гордимся своимъ "Домомъ", какъ гордимся и городомъ. Въ былое время существовалъ старый Кентербэри, изображенія котораго хранятся въ библіотекѣ. Улицы того города были узкія и кривыя; дома неправильные и неравные по величинѣ, вышинѣ и стилю. Были душные дворы, не шире шести футъ, гдѣ не могъ обновляться воздухъ и гдѣ зарождались сѣмена лихорадокъ, и другихъ болѣзней.
Иные дома стояли среди большихъ садовъ, а иные ихъ были лишены совсѣмъ, а владѣльцы садовъ никого къ себѣ не пускали.
Но мы легко можемъ представить себѣ, каково было жить, когда признавалась частная собственность, и законы охраняли такъ называемыя владѣльческія права.