Въ ея лицѣ замѣчалось такое необыкновенное оживленіе, что я дивлюсь теперь, какимъ образомъ я ничего не заподозрилъ. Я упоминаю объ оживленіи ея лица, какъ о диковинномъ обстоятельствѣ, отъ того, что оно между нами рѣдкость. Спокойная, довольная жизнь, какую ведутъ наши люди, отсутствіе всякихъ чувствъ, отвычка отъ чтенія и всякихъ искусствъ сообщаетъ ихъ лицамъ безмятежный покой, но дѣлаетъ ихъ нѣсколько тупыми. Они безъ сомнѣнія тупы. Движенія ихъ тяжелы и медленны; если они поднимаютъ глаза, то въ нихъ нѣтъ того блеска, какъ въ глазахъ Христи. У послѣдней было дѣтское личико, но очень кроткое: никто бы не повѣрилъ, что такое воздушное по фигурѣ, кроткое по манерамъ и миловидное созданіе, съ такими нѣжными, точно персикъ, щечками, розовыми губками, уже таило въ себѣ такія ужасныя мысли и уже замыслило такое преступное дѣло.
Мы не подозрительны въ нашемъ новомъ свѣтѣ. У насъ нѣтъ собственности, которую бы намъ надо было оберегать, нѣтъ воровъ, у всѣхъ есть все, что имъ требуется; мы не боимся смерти, а потому у насъ нѣтъ и религіи, нѣтъ никакихъ честолюбивыхъ цѣлей и стремленій. А потому мы давно разучились подозрѣвать. Всего менѣе могли бы мы подозрѣвать Христи. Помилуйте, давно ли она была новорожденнымъ младенцемъ, вокругъ котораго тѣснилась вся коллегія, чтобы поглядѣть на такую диковинку. И однако -- какъ возможно, чтобы такое юное существо было такъ испорчено?
-- Суффраганъ, сказалъ мнѣ архиврачъ за ужиномъ, я начинаю думать, что торжество науки въ вашемъ смыслѣ дѣйствительно окончательное.
-- Почему такъ, архиврачъ?
-- Потому что день за днемъ этотъ ребенокъ водитъ старика подъ руку, усаживаетъ его на мѣсто, ухаживаетъ за нимъ на старинный ладъ, угождаетъ малѣйшимъ его желаніямъ, и никто не обращаетъ на нее ни малѣйшаго вниманія.
-- Зачѣмъ бы они стали обращать на нее вниманіе?
-- Вѣдь она ребенокъ -- красивый ребенокъ! а онъ старикъ -- слабый старикъ! Ребенокъ ухаживаетъ за старикомъ! Суффраганъ, прошлое дѣйствительно далеко отошло отъ насъ! Но я до сихъ поръ не зналъ, до какой степени оно безвозвратно для насъ миновало. Дѣтство и старость и услуги любви. И все это не привлекаетъ ничьего вниманія! Гротъ, вы въ самомъ дѣлѣ великій человѣкъ.
Онъ говорилъ тѣмъ насмѣшливымъ тономъ, какой ему свойственъ; такъ что мы никогда въ точности не знали, говоритъ ли онъ серьезно или нѣтъ. Но я думаю, что въ этомъ частномъ случаѣ онъ говорилъ серьезно. Никто, кромѣ великаго человѣка, не менѣе великаго какъ Самуэль Гротъ -- то есть я самъ -- не могъ бы произвести такого чуда въ умахъ людей. Они не ухаживаютъ другъ за другомъ. Да къ чему бы они стали ухаживать? каждый можетъ съѣсть свою порцію безъ чужой помощи. Заботы любви? Они оставлены безъ вниманія? Что хотѣлъ этимъ сказать архиврачъ?
II.
Мнѣ всегда пріятно съ моего мѣста за столомъ коллегіи, который возвышается на два фута надъ остальными, созерцать толпу, заботиться о довольствѣ и благосостояніи которой составляетъ нашъ долгъ и наше удовольствіе. Я каждый день радуюсь, видя, какъ она устремляется къ ужину. Сердце ликуетъ при мысли о томъ, что мы сдѣлали. Я вижу на всѣхъ лицахъ удовольствіе отъ предстоящей ѣды: это единственная вещь, которая ихъ трогаетъ.