Въ саду коллегіи ко мнѣ подошелъ архиврачъ.
-- Гротъ, сказалъ онъ, сядемъ и поговоримъ. Мой умъ тревоженъ. Такъ всегда бываетъ, когда воспоминаніе о прошломъ проснется во мнѣ.
-- О скверномъ прошломъ, поправилъ я.
-- Если хотите, о скверномъ прошломъ. Но вопросъ въ томъ, не было ли оно все-таки гораздо сноснѣе для человѣчества, чѣмъ скверное настоящее.
Мы заспорили. Но на этомъ пунктѣ мы всегда расходимся.. Онъ остался пропитаннымъ старинными идеями о частной собственности и объ индивидуализмѣ. Онъ утверждалъ, что никакихъ правъ у человѣка нѣтъ, кромѣ его права на то, что онъ сумѣетъ пріобрѣсти и сохранить. Онъ даже зашелъ такъ далеко, что утверждалъ, что достойнымъ примѣненіемъ открытія было бы предоставить всѣмъ ничтожнымъ, празднымъ, наслѣдственно испорченнымъ и порочнымъ умереть.
-- Что касается тѣхъ, которые остались въ живыхъ, продолжалъ онъ, то я училъ бы ихъ, что слишкомъ эгоистично желать жить черезъ чуръ долго. Когда они вволю пожили, трудились, любили, пользовались всѣми утѣхами жизни, ихъ слѣдовало бы уговаривать добровольно умереть и очистить мѣсто для своихъ дѣтей. И тогда у насъ постоянно была бы смѣна поколѣній, сыномъ отца, дочерью -- матери, были бы постоянно дѣти, отроки и зрѣлые люди, и міръ постоянно прогрессировалъ бы усиліями тѣхъ лицъ, которыя могли бы трудиться неопредѣленное время. Вмѣсто того у насъ....
И онъ махнулъ рукой.
Я собирался отвѣчать, какъ вдругъ голосъ чистый, звонкій и мягкій достигъ нашихъ удивленныхъ ушей. То былъ голосъ женщины, и она пѣла. Сначала я почти не слушалъ, потому что зналъ, что некому пѣть, кромѣ Христи, которую я часто слышалъ поющей.
Но архиврачъ прислушался сначала съ разсѣяннымъ удивленіемъ, но затѣмъ съ очевиднымъ волненіемъ. Какъ могъ онъ волноваться отъ голоса глупаго ребенка, пѣвшаго глупые стихи?
Я разслышалъ послѣднія слова пѣсни, которую она пѣла, надо сказать, съ большой энергіей: